— 113 —
chargee d’instituer la puissance temporelle afin: qu’elle puisse exister: ut sit, et de la juger, si elle n’est pas bonne (Paul Janet ib. 338) *).
Никон никогда не усматривал в акте коронования акт суверенитета, а лишь акт благословения и освящения, как он сам говорит, тогда как Hugue de Saint Victor признавал и то и другое, говоря: «Et sanctificans per benedictionem et formans per institutionem» **).
Точно также, Никон не покушался на принцип неприкосновенности царской власти, как это делал Фома Бекет (Фома Кентерберийский). Никон уходил от нарушения церковных законов, но не прибегал к демагогическим приемам, которые слышатся в письме Фомы Бекета к Папе Александру III, основателю Ломбардской Лиги и противнику Фридриха I, с упреками за его умеренность и медлительность в действиях против врагов. «Prends courage, о рeге, et sois fort, nous sommes plus nombreux qu’eux. Lе Seigneur а eсгase le marteau des impius, Frederic; et il eсгаsегa de meme tous ceux qui ne viendront point a resipiscence et ne feront pas la paix avec l’Eglise de Dieu. Enfin nous attendons votre jugement ou plulot le jugement de celui qai ote la vie aux princces et delivre le pauvre du puissant» (Ib. 134) ***).
В католической литературе соединение идей теократических с демократическими доходило до разрешения тираноубийства, теории, оставленной после Цицерона, с одной стороны, и до прославления первосвященнического деспотизма в светской сфере с другой стороны в лицу Иоанна Саллюсберийского (XII век ); позже оно встречается у писателей, защищавших политику Лиги в XVI веке [Boucher (De justa abdicatione)]. У Иоанна Саллюсберийского светская власть сведена на роль послушного палача; она держит меч, но получает его из рук Церкви, держит для нее и осуществляет от ее имени функцию, которой она сама не хочет пачкаться. Иоанн Саллюсберийский пишет: «Le prince reoit le glaive temporel des mains de l’Eglise; car elle meme ne peut tenir le glaive du sang. Серendant elle le pussede et elle s’en sert par les mains du prince a qui
*) «Наскольно духовная жизнь выше земной и дух тела, настолько власть духовная выше светской по силе и достоинству. Ибо духовная власть призвана учреждать светскую, чтобы та могла существовать и судить ее, если она не отвечает своему назначению.»
**) «И освящающий через благословение и учреждающий через установление.»
***) «Мужайся, отец, и крепись; мы многочисленнее, чем они; Господь разрушил меч нечестивцев, Фридрих, и Он разрушит точно также всех тех, которые не покаются и не примирятся с Церковью Бога. Наконец, мы ждем Вашего суда или скорее Суда Того, Кто отнимает жизнь у государей и освобождает бедняка от могущественного «
— 114 —
elle a accorde lа puissance de punir le corps se reservant l’аutorite dans les choses spirituelles. Le prince еst donc le ministre du pretre, exerant a sа place une des fonctions de la sainte autorite mais qui parait indigne des mains du pretre»*).
Что общего между идеей государства, послушного палача Церкви, и идеей государства, добровольно признающего перед Церковью обязательства, как перед союзом, преследующим высшие цели, и идей государства, призванного к оцерковлению. Насколько в одном случае государственная власть унижена, настолько во втором она приобщается к высшему назначению.
То же различие в пользовании Никоном и католическими писателями «Дарением Константина», внесенным в декрет Грациана — знаменитый труд канонического права XII вeка, в глоссы которого проникли теократические доктрины. Если Никон в Дарении Константина видит назидание Царю, как надо относиться к Церкви, ее собственности и суду, то католические комментаторы и здесь стараются приписать Дарению особое понимание власти церковной, которое вовсе не вытекает из текста, но которое приводит к слиянию двух властей и Светской и духовной в лице Папы, как викария Христа (Ib. I, 349). Как это происходит и у Фомы Аквинского в лице Папы, qui occupe a la fois le sommet des deux puissances. Ce dernier trait semble ramfsser dans la pesonne de souverain pontife la totalite du pouvoir spirituel et temporal (I, 389) **).
У других глоссаторов из идеи Дарения Папе империи выводилось право Папы ею располагать и, отняв у греков, передать германцам, сначала Карлу Великому, а потом Оттону Великому, но через это сама империя представлялась продуктом папской власти (Ib. I, 350)/
Точно также, Никон даже не ставил вопроса о возможности аннулировать присягу Царю, как делал это Папа Иннокентий III, ставивший через это Папу судьей действительности присяги, т. е. юридически выше императора (I, 351). У него всякая власть исходит от Папы. Католическая литература в XI-ХII в. для господства Церкви и понижения ценности земной власти подчеркивала то человеческое, что было у светской власти: насилия, страсти, несправедливость, узурпацию, которые были при зарождении власти
*) «Государь принимает светский меч из рук Церкви: она сама не может держать меча крови. Однако, он в ее власти, и она им пользуется через государя, которому она дала власть наказывать тело, оставляя себе авторитет в делах духовных. Государь поэтому — слуга священника, осуществляющий вместо него одну из функций священной власти, которая кажется недостойной рук священника.»
**) «Который является одновременно вершиной обеих властей. Это последняя черта, кажется, соединяет в лице верховного первосвященника совокупность духовной и светской власти.»
— 115 —
государственной. Она выступала покровительницей народов против царей и сводила светское право к согласию народа под надзором Церкви; в католических монастырях в Средние века и зародилась теория народного суверенитета и право сопротивления злоупотреблениям гражданской власти. Она оспаривала Божественное право королей на их светскую власть и приписывала себе право устанавливать и низлагать их. Несколько смягченно выражена эта теория у Фомы Аквинского, как следствие отлучения от Церкви: как только король отступал от веры, подвергался отлучению, его подданные ipso facto освобождаются от повиновения и присяге верности (Ib. I, 389); выдвигаемый здесь принцип народного суверенитета ограничивается властью Церкви; это — демократия, увенчиваемая теократией.
Также далек был Никон и от учения кардинала Беллармина XVII века о косвенной власти Папы. Беллармин, не допуская непосредственной действительной власти Папы над подданными христианских королей, давал право косвенного вмешательства в светские дела, когда этого требует духовный интерес. Папа у него не имеет того права над королями, которое имеет над епископами: он не может их низлагать по своей воле. Но если это необходимо для спасения душ, то Папа может отнять королевство у одного короля и передать его другому. Папа не издает законов в разных государствах, но, если какой закон необходим для спасения душ, то он может его издать, как может и отменить тот, который противен Церкви. Папа не имеет прямой юрисдикции над подданными христианских правителей, но, если требует интерес спасения душ, то может их судить в последней инстанции. Это и было то, чего хотели Григорий VII и Иннокентий III.
Мы видели, что Никон отстаивал право Церкви только на суд в церковных делах, а в гражданских только для духовенства; отстаивая существенные права Церкви и установленную веками юрисдикцию Церкви, Никон в остальном полагался на нравственное ее влияние и никогда не требовал для нее политического господства в смысле смещения непокорного Церкви Царя (Теория Беллармина опровергалась и в католической среде: между прочим Шотландский епископ Беркли утверждает, что Папа, не имея прямой власти, не имеет и косвенной) (Janet. II, 80-82). Насколько противоположно католическому пониманию всегдашнее почитание царской власти, как таковой, у Никона во время самых тяжких преследований! Он не только признавал Божественное происхождение и неприкосновенность царской власти, но последней мерой сопротивления считал неповиновение светскому закону, нару-
— 116 —
шающему церковный закон, удаление и предупреждение Царю, что, разрушая Церковь, он разрушает государство. В нашу задачу не входит перечисление всех учений католических писателей на протяжении веков относительно тех способов разсуждения, которыми принижается светская власть в отношении к духовной, но важно было показать, что всем этим способам совершенно чуждо учение Никона уже в силу одного того, что он, ставя выше власть духовную светской по ее назначению, цели и средствам действия в духовном отношении, одинаково считает и светскую власть непосредственно от Бога исходящей в порядке Его Промысла, и обе власти считает равными в юридическом смысле, каждую в своей сфере. Если искать на западе сходных учений с учением Никона, то надо искать их в среде писателей, оставшихся верными святоотеческой традиции, из которых последним Janet считает Св. Бернарда с его великим словом протеста против омирщения духовенства: «Lequel vurt le mieux, писал Св. Бернард, et vous parait plus digne, de remettrе les peches, ou de diviser les heritages? Ces soins infimes et materiels ont pour juges les rois et les princes de la terre. Pourquoi envahir le territoire d’autrui? Pourquoi etendre vos faux dans la moisson du voisin?» (Janet I, 336)*). Не напоминают ли последние слова свидетельство Царя Алексея Михайловича о Никоне в 1657 году диакону, просившему у Царя снять с него запрещение, наложенное Никоном: «А ну как Патриарх Никон скажет мне: я не вмешиваюсь в светские делa, зачем же ты вмешиваешься в духовные, отдаст мне посох и скажет: возьми и паси священников и монахов.»
Требуя независимости для власти церковной, Никон допускал, как орудие, отлучение, но, вопреки католическим писателям, ничего не говорил о возможности низложения и с отлучением не связывал юридических последствий в сфере государства. Первый акт является актом духовным, второй актом светской власти и поэтому не вытекает из первого. Никон остался на святоотеческой точке зрения — повиноваться Богу болеe, нежели людям, точке зрения, не позволявшей прибегать к светскому орудию. Но ультрамонтанские писатели перешагнули границу, отделяющую духовную власть от светской, хотя и они не считали, что отлучение ipso facto влечет за собой низложение, но считали, что за отлучением должен следовать акт: освобождение подданных от присяги на верность, как и делали Папы в средние века. Этот последний акт
*) «Что лучше и по вашему более достойно, отпускать грехи или делить наследства? Эти низшие и материальные заботы имеют судьями королей и земных государей. Зачем врываться в чужую сферу? Зачем захватывать серпом чужую жатву?»
— 117 —
был уже вмешательством в светские дела, которого ни Никон, ни Православная Восточная Церковь вообще не считают актом допустимым для представителя власти духовной, по крайней мере в отношении к власти, являющейся Божиим слугой (Римл. XIII, 4, 5).
Одним словом, Никон не давал Церкви власти политической; ее власть он признавал только в строе церковных отношений, Никон признавал за Царем власть самостоятельную, по происхождению и назначению, не отрицал, что и государство имеет касательство с управлением душ, как вооруженная защита справедливости ибо ниоткуда не видно, чтобы он видел в нем только грубую силу — палача. Однако, Церковь касается этого управления душами со специальной точки зрения: их спасения, и Никон призывает государство приобщиться к этой цели и никогда не забывать ни в своем законодательстве, ни в своем управлении, что эта высшая, цель жизни не может быть игнорирована православно-христианским государством. Никон строго различал два порядка; светский и духовный, как они и различаются в теории симфонии, и в этом отношении он совершенно далек не только от католической доктрины, в лице ультрамонтанских писателей, смешивающей обе власти в личности Папы, но и от писателей протестантских.
Сравнение учения Никона с протестантскими писателями.
Писатели протестантские не только отстаивают светскую власть от захвата духовной, но дают ей часть и этой духовной власти. Лютер определенно считал различие духовной и светской власти чисто искусственным. Вот, как он выражал эту мысль (Р. Janet II, 9): *) «Tous les chretiens sont de l’ordre spirituel et ne different que par la diversite des fonctions: les fonctions du pouvoir civil sont de punir les mechants et de recompenser les bons. Il doit donc ехегсег ses fonctions dans toute la chretiente, sans en excepter le pape, les eveques, les pretres ect. S’il suffisait pour arreter le pouvoir et l’empether d’exercer ses fonctions de lui opposer qu’il est au-dessous de celui de confesseurs et en general de l’ordre ecclesiastique, il faudrait empecher
*} «Все христиане священники и различаются только по функциям: функции гражданской власти наказывать злых и вознаграждать добрых. Она должна поэтому осуществлять свои функции во всем христианстве, не исключая ни Папы, ни епископов, ни священников и т. д. Если бы было достаточно для воспрепятствования власти осуществлять ее функции возражения, что она ниже власти исповедников и вообще духовного чина, то надо бы также воспрепятствовать сапожникам, портным, плотникам, крестьянам и т. д. доставлять одежды, башмаки или даже пить и есть и наконец платить аренду духовным лицам.»
— 118 —
egalement les cordonniers, les tailleurs, les charpentiers, les paysans ect, de fournir des habits, des souliers, ou meme a boire et a manger et enfin de payer fermage aux ecclesiastiques». Поэтому, Лютер считал, что, если Папа компрометирует Христианство, имеющий власть обязан, в качестве верного члена тела, позаботиться, чтобы собрался Собор, ибо светская власть должна осуществлять свою власть, данную ей от Бога всюду, где она сочтет это полезным и необходимым. Такое мнение Лютера было последствием отвержения им духовной иерархии, функции которой переносятся им на власть светскую. Точно также Меланхтон в сферу светской власти вводит все внешние акты, к какому бы порядку они ни относились (Ib. 11, 15). «La foi, dit оn, n’est pas en notre pouvoir. Mais cе n’est pas la foi, mais l’hеresie, c’est a dire la profession d’un dogme determine qui est en notre pouvoir comme tous les actes esterieurs. On dit que la puissance civile ne domine que sur les corps et non sur l’ame. Mais cette puissance est la gardienne de toute la loi, quant aux actes exterieurs, par consequemment quant a ceux qui ont rapport au culte de Dien. C’est une erreur de croire qu’il a’appartient pas au prince de savoir ce que chacun professe sur na religion» (Ib. 11, 15, 16)*).
To же смешение духовного и светского в смысле, обратном католической средневековой теории, и у Кальвина; здесь то же предоставление государству светского и духовного, как и у других представителей протестантизма. У него правитель не только покровитель человеческой справедливости, но и защитник и отмститель за Бога по своему собственному разумению. Читая эти учения, невольно припоминаешь церковную реформу Петра с подразумеваемым ею учением о всемогуществе государственной власти в сфере церковного правопорядка. Напротив, Никон знал церковный правопорядок, отличный от государства, основанный, как на последнем своем фундаменте, на Святом Писании и Святом Предании, правопорядок, который поддерживался н развивался в истории на этой незыблемой базе Соборами Вселенскими и Поместными, действующими в силу соответствующей благодати Святого Духа учения, священнодействия и управления, данной в лице Апостолов им и их преемникам-епископам.
*) «Вера, говорят, не в нашей власти. Но это не вера, а ересь, то есть исповедание определенной догмы, которая в нашей власти, как все внешние акты. Говорят, что светская власть господствует над телами, а не над душой. Но эта власть — страж великого закона в том, что относится к внешним действиям, следовательно, и к действиям, относящимся к культу Бога. Ошибка думать, что государю не подлежит ведать то, что каждый исповедует в деле религии.»
— 119 —
Учение Никона о субъекте церковного управления перед судом русской канонической науки.
Если мы зададим вопрос, как современная каноническая наука разрешает вопрос о субъекте церковного управления и признает ли она правым Никона в его утверждении, что Царь не является правителем Церкви, что управление Церковью принадлежит епископам, то ответ будет в пользу Никона, как это мы видели в I-м томе частью уже при сопоставлении учения проф. Суворова и другими русскими канонистами. В правоте Никона убеждает нас не только анализ церковных полномочий и факт трехвекового существования самостоятельной организации Церкви до признания ее государством, но и дальнейшее правосознание независимо от исторических злоупотреблений, находящих свое объяснение, но не колеблющих основной идеи о наличии в Церкви самостоятельных субъектов правообразования, управления и суда.
Основной принцип церковного устройства с объявлением христианства государственной религией не поколебался. Константин Великий не посягнул на независимость церковной власти и назвал себя епископом внешних дел не в том смысле, что он поднялся над всеми епископами, а указал лишь на свои государственные полномочия, в силу которых он, как император, считал себя обязанным содействовать зависящими от него средствами к достижению ее целей.
Указанным изречением, говорит Курганов, Константин хотел показать, что епископам принадлежит право и они обязаны решать вопросы вероучения, таинств, обрядов, иерархий и принципов управления Церковью, вообще всего того, что вытекает из начала христианской религии, определяется словом Божиим, понимаемым по разуму Церкви, и имеет внутреннее отношение к вере, а император в противоположность этому обязан принимать определение от Церкви, как данное, и заботиться о лучшем приложении его к жизни между подданными. Такой смысл давал изречениям Константина его жизнеописатель Евсевий, и так понимаемые они будут гармонировать со всей его деятельностью по делам Церкви, Константин Beликий и не думал затрагивать права епископов по внутреннему управлению; таково было понимание дела и у преемников Константина на престоле, без законодательного определения; Юстиан же признал в самом законе две равноправные власти Церковную и светскую и необходимость их совместного действия. И эти принципы приняты и Эпанагогой в IХ веке, и отдельными императорами (Константином Дукой в XI веке, Иоанном Комненом в XII веке и в Синтагме Властаря XIV века, бывшей практическим
— 120 —
руководством к познанию церковных правил и гражданских законов по церковным делам). Но Византийские императоры стремились фактически расширить свою власть в церковном управлении, особенно в позднейшее время империи в деле избрания Патриархов и их низложении и возведения епископов на степень архиепископий и митрополий; однако, стремления эти сдерживались представителями церковной власти. Были случаи, что некоторые императоры не проводили различия между Богом и Царем, вроде Исаака Ангела и Михаила Палеолога. Но всегда оставался в законе принцип существования двух властей, обладающих особыми полномочиями, каждая в своей сфере, и признание, что управление Церкви должно находиться в руках церковной власти.
Факты этого вмешательства имеют свои психологические и исторические причины в пережитках языческой древности, когда во времена Августа император был одновременно верховным первосвященником Pontifex maximus. Бердников говорит о нем (Госуд. положение религии 313-333): «Языческий император имел верховный надзор над всей религией и обрядами, был представителем всего национального предания; он заботился о возстановлении запущенных храмов, принимал меры к поддержанию культа, к сохранению его в чистоте, к пресечению уклонений от него, запрещая грубые культы в провинциях, делая распоряжения об умилостивлении богов, изрекая судебные приговоры, делал перемены в уставе отправления Богослужений, учреждал новые праздники, вводил чествование новых богов с назначением особых жрецов для них, отменял культы прежних бывших богов, освобождал частных лиц от религиозных обязательств перед богами, был цензором по изданию книг религиозного содержания». Император стоял выше всех законов и человеческих и божеских; он был обожествлен; в его лице римляне обоготворяли всемогущее государство. Такие традиции при многих деспотических наклонностях и приводили к вмешательству в церковные дела.
Курганов объясняет эти вмешательства таким же образом. Он пишет в «Устройстве Управления Церкви Королевства Греческаго» (15 с.): «Когда христианство при Константине Великом одержало победу над язычеством и было признано государством, естественно, идеи языческого римского понтифекса должны были столкнуться с идеями христианской свободы, возвещенной Апостолами и уже достаточно укоренившейся в Церкви в первые три века ее существования. Христианские императоры формально удерживали титул Pontifex Masimus до Грациана. Он первый отказался от этого звания и от поднесенной ему
— 121 —
Сенатом одежды, соединенной с этим званием. Но, отказавшись от языческого титула, императоры, как бывшие прежде Грациана, так и после него, редко отказывались от самой власти Великого Первосвященника; их неуместные вмешательства, которыми так богата история Церкви, основывались на этой власти.»
Такие вмешательства не могут почитаться законными de jure уже потому, что тогда будет непонятным, как же величайшие императоры Константин, Юстиниан и Комнены не понимали своих прав, что определенно признавали самостоятельность церковной власти? Даже Исаак Ангел, не ставившей границ своей власти, проводил в законах мысль о равноправности двух властей, после изучения 48 пр. Трулльского Собора. Епископы своими протестами также свидетельствовали, что по их сознанию государственная власть, если и могла вмешиваться в церковные дела, то в строго определенных границах, без нарушения прав другой самостоятельной власти — церковной. Симеон Солунский считал, что только льстецы могут оправдывать явное нарушение правил со стороны некоторых императоров. Догмой же действовавшего законодательства все-таки была идея симфонии между церковными правилами и императорскими постановлениями. Профессор Остроумов высказывается в том же смысле: «Теория великого первосвященника была только теорией, придуманной для оправдания незаконных неканонических вторжений светской власти в церковную сферу». Курганов пишет: «В Византийском законодательстве приняты и развиты, с Константина Великого и кончая последними императорами из дома Палеологов, следующие главные положения, определяющие отношения государства к Церкви: 1) признание двух властей церковной и светской и их равноправное положение в государстве и 2) их взаимное согласие в области действования на подданных». В другом месте (Ib. 92 с.) он говорит: «Историю составляют не нарушения закона, как исключение из общего правила, а идея и дух, проникающие общество и управляющие его действиями». Лебедев пишет в «Очерках по истории Византийской Церкви XI-XV веков» на с. 209-210: «Отношения, в какия ставились Византийские императоры к Церкви, обыкновенно называются цезарепапизмом на языке западных писателей. Это значит, что указанные писатели находят в положении Византийской Восточной Церкви самые ненормальные отношения между государством и Церковью, при которых императоры выражают себя, как полновластные главы и владыки Церкви, при которых, иначе сказать, они являются Царями и первосвященниками. Представления эти о Византийском отношении государства и Церкви частью несправедливы, частью справедливы. Они
— 122 —
несправедливы, когда хотят видеть в подобных отношениях какую то систему, будто бы принятую и утвердившуюся, как закон, в Византийской империи, но они справедливы, если с этими представлениями соединяется лишь мысль о том, что в Византии нормальное весьма часто переходило в ненормальное, что императоры в религиозных делах брали на себя больше, чем сколько требовало благо Церкви и польза ее, и что забывалось истинное понятие об императоре, как члене Церкви, подчиненном голосу пастырей в вопросах религиозных.»
Никон боролся против государственного всемогущества и также ссылался против него на каноны; он отвергал историческое решение вопроса о правах Царя на основании фактических злоупотреблений, каковыми он почитал и вторгшийся в русскую жизнь еще в XVI веке обычай смещения и назначения правителей Церкви. Он ссылался на Св. Отцов Церкви, особенно на слова Иоанна Дамаскина и Феодора Студита: «Одних поставили в Церкви Апостолами, других Пророками…», а сказано ли о Царях, чтобы им были даны благодатные дары для управления в Церкви? Нет — только о благодатных дарах на управление государством». В русской литературе Никон был предшественником цитированных канонистов и протестовал против идеи государственного всемогущества, выявлявшегося в теории обожествления императора в языческом Риме. Поскольку новое государство является с такой же теорией неограниченного всемогущества, будет ли это у Гоббса, у Руссо, или у современных социалистов, протест Никона обращен и к ним.
Учение Никона о субъекте церковного законодательства перед судом русской канонической науки.
Совершенно также Никон протестовал против права Царя законодательствовать в церковных делах, созывать своею властью Соборы, активно участвовать в их постановлениях и утверждать для Церкви их постановления. Его суждения о Соборе 1660 год и об Уложении достаточно ясно устанавливают его точку зрения, и надо согласиться, что современные русские канонисты, все, кроме Суворова, разъясняют его точку зрения, основанную на том, что Церковь есть учреждение особого рода, в котором законодательствует Дух Святый через апостольских преемников. Совершенно особняком стоит приведенная нами в главе о симфонии властей теория проф. Суворова, утверждающая за монархом значение правообразующего фактора в церковных делах, как источника права. Суворов, как мы видели, основывает свою точку зрения на том, что 1) императоры созывали Соборы, 2) санкционировали решения их и 3) сами издавали законы по церковным делам. Точка зрения Суворова опровергнута по всем трем пунктам. Мы уже
— 123 —
говорили об этом в третьей главе I части в отделе о симфонии, здесь только несколько дополним приведенную аргументацию против Суворовской теории.
I. Заозерский писал (в сочинении «Об источниках Церковного права в III-V веке по Р. X.»). Положение: «Императоры созывали епископов на Вселенский Собор», может иметь двоякий смысл: или тот, что только императорам принадлежит власть созывать Вселенские Соборы, так что без императора Церковь не имеет внутренней возможности к составлению Вселенского Собора, или же тот, что, покровительствуя Церкви и внимая просьбам высших и ревностнейших ее иерархов, императоры своим государственным авторитетом, оказывали очень важную помощь и содействие в столь важном церковном деле, как созвание Вселенского Собора. Разность весьма значительная. Ибо в последнем случае государственный авторитет является лишь привходящим элементом в логическом отношении случайным или несущественным признаком в понятии Вселенского Собора». Еще Никон указывал в своем «Раззорении», что, созывая Соборы, императоры действовали по просьбе представителей Церкви, а не по своему усмотрению, и таким образом созыв вытекал из потребностей Церкви, признаваемых ее представителями, так что, не было бы содействия государственной власти, потребность была бы удовлетворена иным способом по внешности.
Еп. Иоанн Смоленский подробно развил это положение и указал на эти различные способы выявления церковного сознания, различая в созыве Собора два разных момента. «К самому созванию Собора относится духовное, всегда неизменно действующее право Церкви — право самостоятельно действовать общим и соединенным голосом своих пастырей во всех делах, в целом ее касающихся, особенно в деле веры (Mф. XVIII, 17-20; Деян. XV, 25-28; III, I; IV, 19; VII, б). Это право действовало и до Вселенских Соборов: 1) во взаимных сношениях Церквей и пастырей их по вопросам, требовавшим общего их голоса, 2) в общем и согласном решении этих вопросов, особенно со стороны важнейших Церквей Востока и Запада, которым следовали и прочие Православные Церкви; 3) в обращении общего голоса Церкви через ее представителей к православным Царям, как блюстителям блага Церкви, с изъяснением ее потребностей и с прошением о содействии ей. Действительное созвание Вселенского Собора было уже только следствием этого общего голоса Церкви и только выражением ее сознания и намерения. Поэтому то, хотя бы Вселенский Собор по обстоятельствам на самом деле и не состоялся, Вселенский голос Церкви должным и законным
— 124 —
порядком выраженный всегда мог самостоятельно действовать и действовал постоянно». Прокошев, основываясь на этом, развивает мысль и говорит, что факт созыва Собора императором не превращает его из церковного учреждения в императорское, ибо он — лишь акт содействия со стороны императора Вселенской Церкви. Призывные грамоты императоров на имя митрополитов имеют тон приглашения, а не требования, и угроза за неявку, иногда встречающаяся, есть лишь угроза судом Божиим нерадивому пастырю, и история не знает случая, чтобы император наказывал епископа за неявку. Самое участие императоров на Соборах и их уполномоченных ограничивалось наблюдением за соблюдением порядка соборных разсуждений. Проф. Курганов, признавая роль императоров на Вселенских Соборах вспомогательной, и их право понимал, как право делать предложения Собору, но не право властного предписания по существу (Устройство Управления Церкви в Церкви Королевства Греческого 1871 год, 21 с.).
Также Барсов (О Всел. Соборах, Хр. Чт. 1869 год II, 807) говорит: «Общие отношения власти государственной к авторитету Церкви на Соборах были те же самые, какие обыкновенно бывают между лицом, предлагающим свое мнение на утверждение, и лицом, узаконяющим это мнение своими правами и согласием». То же по существу говорит и Заозерский: «Если для более ясного и наглядного отношения христианских императоров к Вселенским Соборам может послужить какая либо аналогия, то наиболее близкой может быть указано покровительственное отношение правительства к наукам и искусствам. Правитель — меценат, и культурное правительство доставляет защиту, гарантию и покровительство учебным и художественным учреждениям с целью предоставления им возможности спокойно и с наибольшими успехами развивать свою деятельность. Так и верные императоры на Вселенских Соборах действовали всеми силами государственной власти для того, чтобы Церковь, представленная на Вселенских Соборах епископами, могла вполне свободно, спокойно, без препятствий и безопасно решать свои религиозные задачи, для разрешения которых классическое государство со времен Константина Beликого сознавало себя не компетентным.»
II. Второе основание теории проф. Суворова в том, что императоры санкционировали соборные постановления, но в действительности все определения Соборов и по вопросам веры и по вопросам церковной дисциплины были обязательны для христиан вне зависимости, от того, будут ли они утверждены императором или нет, и притом имели обязательную силу для самих императоров.
— 125 —
Эта мысль выражена в ряде новелл императора Юстиниана: «Мы почитаем церковные правила, как государственные законы» (VI Нов.); церковные каноны почитались столь же священными, как догматы веры (VI Нов. с.1 8), а вероопределения Вселенских Соборов почитались, как само слово Божие. Это почтение к постановлениям Собора Бердников объясняет рядом обстоятельств: 1) как христиане, императоры считали долгом служить делу веры и Церкви, средствами, какие они имели в своем распоряжении. Они считали, что изданием благоприятных для Церкви законов по предметам веры и Церковной дисциплины, они приносят Богу жертву в той форме, какая вытекает из их общественного положения. 2) лучшим залогом успеха в государственных делах считалось благоволение Божие, которое надо было снискать; 3) сами Отцы Соборов просили об утверждении, чтобы их постановления, получив от императора утверждение, силу государственного закона, были обезпечены от всякого нарушения и протеста. Обязанность внутренняя, нравственная, существующая и без императорского утверждения, через последнее становилась и внешней, материальной; соборные определения через это становились обязательными в сфере государственной, их постановления обязывали уже не только верующих, но и государственных чиновников, и всех членов государства. Нарушение постановления, утвержденного императором, каралось также и уголовным законом, а не только Церковью. Это утверждение придавало церковному закону силу в государственном союзе, но не делало императора главным фактором церковного правообразования, как говорит Суворов.
III. Третьим основанием для Суворовской теории является факт издания императором законов по церковным делам, причем, по Суворову, для церковного законодательства императоров не было границ в смысле изъятий известных предметов или вопросов из их законодательной конпетенции (Курс I, 234); против этого мнения самым решительным образом возстал профессор Бердников. Церковь Христова ограничила императора в делах веры и благочестия (Государ. положение религии в Рим. Виз. империи 493 497). Принцип Quod princiri placuit legis habet vigorem ограничивается; он не имеет значения для Богооткровенной религии. Право государства по отношению к Церкви не идет дальше определения внешних отношений; государственные законы могут определять государственное положение Церкви, ее материальные средства и положение клира в государстве, как государственного сословия, но не вмешиваться во внутренние дела Церкви. Сам Юстиниан, кодифицировавший юридическую мудрость Римского народа за прошлые века, создавший, по
— 126 —
словам Суворова, в области Церкви неисчерпаемое законодательство (I, 234), который является завершителем и выразителем идей своих предшественников и примером для преемников, разъясняет, что императоры, издавая законы по вопросам веры придавали церковным вероопределениям силу и значение государственных законов, Курганов говорит, что император вовсе не выступал законодателем в Церкви: «Правильнее сказать, что он государство старался подчинить законам церковным или иначе церковное законоположение, как уже данное, ввести в законоположение государственное, сделать его обязательным для всех членов государства путем законодательным». Что касается внутренней церковной дисциплины, то она сделалась предметом законодательства императоров только со времени новелл Юстиниана из соображений, вышеуказанных нами в цитате Бердникова, именно для снискания благоволения Божия в Церкви ради их забот о Церкви и выполнения своей обязанности попечения о всех подданных и их потребностях, прежде всего религиозных. Но императоры, стоявшие на законной почве, отклоняли от себя возможность видоизменять каноны и вообще порядок церковный, установленный Апостолами, Соборами и Святыми Отцами. Издать закон по делам церковным не согласный с церковным учением и правилами, по их понятиям, значило оскорбить Самого Бога.
Относясь к церковным правилам, как к святыне, они считали своей задачей исполнять и в государственной сфере то, что законодательствует Церковь в своей области. И в сборниках государственных законов по церковным делам проводилась мысль, что государственные законы должны быть согласны с церковными правилами. Так «Coblectio 87 сарitularum» озаглавлена: ,,Различныя постановления Юстиниана из сборника новелл, изданные после Кодекса, которыя прежде всего согласны с Божественными и священными канонами»; последним сообщалось государственное значение и сила. IV Вселенский Собор постановил, что все императорские законы, противоречащее канонам, не имеют силы (Деян, Всел. Соб IV, 83, 84 с.): «Против канонов никакой устав не будет иметь силы; пусть каноны Отцов преобладают,» Если бы государственная власть потребовала исполнения законов, противоречащего церковным правилам, то в этом случае представители церковной власти должны поступать, как в первые три века. Они должны все переносить за приверженность к церковным уставам, спокойно дожидаясь лучшего времени, когда светское правительство будет способно внимать голосу Церкви, и относиться с почтением к ее уставам. Действительно, история, отмечая факты издания императорами законов, несогласных с церковными
— 127 —
правилами, указывает и на ту борьбу, которую вели представители Церкви, защищая церковные правила, как неприкосновенную святыню. Каждый закон, каждое требование государственной власти, несогласное с церковными правилами, встречало протесты епископа и готовность перетерпеть даже смерть за защиту канонов. Законы государственные, не согласные с церковными правилами, ими отвергались в сфере церковной. Так поступал епископ Епианд, говоривший императору Анастасию; «Оставь Церковь, которую Христос искупил Своею Кровью.,, Довольствуйся своим собственным достоинством, тем, что ты император и не наказывай предстоителей Церкви» (Курганов ib. 262 стр,).
Феодор Студит говорит иконоборцу Льву Исавру: «Император, внемли тому, что Апостол Павел говорит тебе о церковном благочинии, и узнав, что Царю не следует ставить себя самого судьей и решителем в этих делах, последуй и сам апостольским правилам. Апостол говорит: положи Бог в Церкви первеe Апостолов, второе Пророков, третье учителей {I Кор. XII, 28); вот те, которые устраивают и изследуют дела веры по воле Божией, а не цари; ибо Св. Апостол не упомянул, что Царь распоряжается делами Церкви» и еще: «Тебе, государь, вверено общество гражданское и военное, о нем ты и заботься, а Церковь предоставь пастырям и учителям; если же ты не сделаешь того, то знай, что своей цели никогда не достигнешь, потому что, если бы и сам ангел с неба стал вещать нам учение, противное православной вере, то мы и ему не вняли бы — тем болееe мы не будем слушать тебя». То же говорил Никон Царю в «Раззорении» относительно изданий Уложением противоканонических законов. Епископы и ревностные в вере монахи провозглашали обязательность канонов и для императоре в их личной жизни. Феодор Студит обличал императора Константина Копронима за незаконный развод с его женой, Патриарх Николай Мистик обличал императора Льва VI за четвертый брак. Патриарх Феодосий воспротивился Андронику Комнену, желавшему бракосочетания двух лиц, находившимся в близком родстве, и историк Никита Хониат говорит: ,Патриарха не поколебало ни величие Андроника, ни угрозы с его стороны. Он был непоколебим, как скала, около которой вечно вздымаются огромные волны, и бушует море, разбивая волны в пену и пренебрегая ревом шумящего моря,» Он же говорит: «Только смиренные из Патриархов, недалекие по уму и необразованные, уступали желанию императоров, как законным постановлениям; будучи невеждами в Слове, они неспособны на смелое слово и преклоняются пред императорскими распоряжениями». Нередко последующие
— 128 —
императоры уничтожали противоканонические постановления предшественников, сознавая верховенство канона. Курганов утверждает, что Византийские императоры никогда не оспаривали, что церковные каноны имеют преимущества перед государственными канонами. Этого не отвергали даже такие изменники Православия, как Михаил VIII Палеолог. Так, вопреки Суворову, разъяснение фактов самой истории показывает, что император никогда не признавался верховным субъектом церковного правообразования, ибо этим субъектом была церковная власть, получившая на то полномочия от Божественного Основателя Церкви. Это то, что постоянно утверждал в «Раззорении» Никон. В отношении к царской власти он на словах и на деле следовал Феодору Студиту, борясь, подобно ему, с духом иконоборческим, который выражался и в легком отношении к канонам, и в преувеличении прав гражданской власти в церковной сфере, с тем духом, которого представителем в русском законодательстве о Церкви явился Петр I, но который начался ранее, вскоре после смутного времени, после общей разрухи и иноземного влияния той эпохи. Это и был тот дух. который Никон именовал антихристовым. Он вел к расцерковлению государства и к искажению симфонии властей. Уже не Церковь является при его господстве высшим руководящим мерилом для государства, а иные учения, которые устраняют Церковь от ее верховного в духовном отношении руководительства жизни и приводят к возрождению языческого государства, находящего опору в самом себе. Выиграло ли от этого государство, показывает история первой четверти XX века с его кризисом государственной власти. Цезарепапистскае построения лишали само государство того высшего оправдания и смысла, которое оно находило в симфонии с Церковью, и подавляя Церковь в ее жизненных проявлениях, разрушали этим самую прочную основу самого государства. Провозглашая идею Царя православного, лишенного полномочий Pontifex maximus, Никон работал над упрочением царской власти, а не над ее разрушением. Напоминая о Церкви, как о самодовлеющем организме, нарушать жизнь коего невозможно без вреда для самого нарушителя, Никон в ее законах ставил преграды государственному всемогуществу и сохранил то реальное понятие о Поместной Церкви, как особом союзе-учреждении с собственными органами законодательства и управления, которое в XVIII веке постепенно утрачивалось.
В недавнее время (1908 год) явилась попытка обосновать права императора Православной Церкви через особую теорию рецепции, заимствованной из протестантской науки (Зом). В некоторых главах своей книги (Восточные
— 129 —
Патриархи в период Вселенских Соборов) проф. Гидулянов пишет о власти рецепции, которая принадлежала в Церкви миру, сначала в лице общинного собрания народа, затем верующими большей общины, где происходили Соборы (II и III века) и Затем в лице императора и благородного Сената, «свидетельствовавших на Вселенских Соборах своим согласием, что решение епископов есть действительно воля Божия, которой надо безпрекословно повиноваться, или, что одно и то же, сообщали соборному определению церковную рецепцию» (Стр. 715). Также в другом месте он пишет (Ib. 432): «Мысль о принадлежности церковной власти во всей полноте только священникам чужда востоку. Центр тяжести церковной власти здесь всегда лежал в мире, в общине, которой принадлежала рецепция. Отсюда уже, с обрашением Константина Великого в христианство, к императору, как представителю мира всей Церкви переходит высшая церковно-правительственная власть». Также на с. 444 говорится: «Вера императора — это правило для Церкви. Император был представителем мира Церкви, от которого зависела рецепция». Если присоединить к этому, что под внутренними делами Церкви проф. Гидулянов (Ib. 463) разумеет только священнодействия (potestas ordinis), которые только и принадлежат исключительно епископам, a внешние дела — юрисдикция — дела управления в широком смысле, то действительно император по этой теории окажется всемогущим управителем Церкви. Так и пишет проф. Гидулянов. «С обращением императоров в христианство к ним, как представителям мира Церкви, переходит власть в отношении рецепции, власть судит о законности действий, таким образом высшая церковная власть. Отсюда император делается как бы главой Церкви» (Ib. с. 463).
Против этого надо вспомнить все святоотеческие возражения цезарепапистам. В своем учении Гидулянов совершенно игнорирует природу Церкви Православной, которая имеет свою организацию под невидимым главенством Христа и управляется пастырями в силу полномочий, данных Христом Апостолам и их преемникам, — это сфера ее действий определяется по полномочиям, вверенным им Христом, в виде учения, священнодействий и управления. Лишь протестантизм, утративший понятие о церковной иepapxии, нуждается для управления Церковью в привлечении органа государственного союза и во вручении ему всех прав управления Церковью, суживая понятия внутренних дел Церкви до священнодействия: впрочем и там это направление, забывающее внутреннюю природу Церкви, не получило общепризнаннаго авторитета, и искра самобытной духовной жизни, тлеющая послав реформационного разрушения, дает жизнь понятиям о самобытности
— 130 —
Евангелической Церкви, в известной Mеpе независимой от государства, в учениях Рихтера и Каля (См. Берников: Основ. полож. церк. пр. прав. Церкви, с. 51-61). Протестантские церковные общества не знают такой части церковного правопорядка, которую бы они получили от Бога, как необходимую, и у них поэтому всякое правообразование является деятельностью чисто человеческой. Церковное право у них выявляется в тех же формах, как и право государственное, и сама церковная власть стала отраслью государственной власти, а Церковь превратилась в государственное учреждение. Учение об отсутствии правительственных полномочий у церковной власти из протестантизма перешло и в православную каноническую науку, но самый источник ее изобличает неправильность этого перенесения. Церковь Православная остается особым нравственным жизнепорядком, имеющим призвание создавать свои нормы по своему собственному духу, через свои органы, получающие на то соответствующие дары. Мирской элемент в ней никогда не имел решающего значения; его значение не шло далее совещательного, как это подробно было иллюстрировано огромным большинством членов Предсоборного Присутствия 1906 года (См, протоколы), составив communis opinio patrumet doctorum. Миряне могли содействовать проведению в жизнь церковных постановлений, но не юридически их создавать. Утверждение императорами постановлений Вселенских Соборов придавало им юридическую силу не в Церкви, а в империи.
конец 1-й главы Тома II
Г Л А В А II.
Учение Никона о Патриаршестве.
(Его учение по его сочинениям и по его жизни).
Источник понятий Никона о Патриаршестве и наших представлений о Никоновском понятии. ~ О каноническом положении Московского Патриарха среди других Патриархов. ~ Никон о правах Константинопольского Патриарха. ~ Патриархи связаны канонами в суде своем. ~ Об особых привилегиях Константинопольского Патриарха и об Эпанагоге — их источнике. ~ Неправильность Никоновского толкования IV, 9 и 17. ~ Мечты Никона о будущем положении Московского Патриарха. — Арсений Суханов о Патриаршестве. ~ Антагонизм русских и греков в деле учреждения Патриаршества в Москве. ~ Сравнение воззрения Никона и Арсения Суханова. ~ Церковно-обрядовая реформа Никона. ~ Источник неправильных обвинений Никона в стремлении незаконно изменить свое место среди Патриархов. ~ Никон и идея III Рима. ~ Отношение Никона к Римскому папизму. ~ Католическая идея папства и святоотеческое учение о самостоятельности Церкви. ~ Пальмер об идеи самостоятельности Церкви и о порабощении Церкви в России. ~ Присяга епископов Патриарху. ~ О двойной хиротонии Московских Патриархов. ~ Централизация Церковного управления в Московском государстве. ~ Учреждение Патриаршества в Москве, как завершение централизации церковной власти. ~ Поучение Патриарха епископу при поставлении. ~ Причины централизации церковного управления и отсутствие для Патриарха самостоятельной опоры. ~ Никон оспаривает приписываемое ему Лигаридом самопревозношение над епископами. ~ О подчиненности архиерея Патриарху (отзыв Собора 1665). ~ Ответы Никона на разные упреки ему. ~ О пожизненности Патриаршего сана. ~ Никон о своем уходе в Воскресенский монастырь. ~ О клятве епископов в повиновении Патриарху и о клятвопреступлении русских епископов. ~ Анафема 1662 года митрополиту Питириму, блюстителю Патриаршего Престола. ~ Анафема 1662 года отрицающим особую природу духовной власти. ~ Отношение Никона к Церковным Соборам. ~ О суде над Патриархом. ~ Никон склоняется к теории пентархии. ~ Об уходе Никона в Воскресенский монастырь. ~ Никон возвышает власть Патриарха над отдельными архиереями, но не над Собором. О Соборах. ~ О Соборе 1666 года. ~ Правила церковные о созыве Соборов и нарушение их в 1660 году. ~ Никон о Соборе 1660 года и о признании его Патриархом после ухода. ~ Никон об отсутствии своего отречения от кафедры. ~ Церковные правила о созыве Соборов. ~ Никон о деятельности Собора 1660 года. ~ Никон о неправильном понимании Собором 1660 года
— 132 —
природы его ухода, и о неправильном применении канонов к нему. ~ Никон о природе своего ухода. ~ Причины непризнания Никоном канонической силы за Собором 1660 года. ~ Архиерейская теория отношений Патриарха и архиереев. ~ Докладная записка Царю Вятского епископа Александра, как представителя этой архиерейской теории. ~ Никон не сторонник Патриаршего единовластия в Церковных делах. ~ Никон о каноническом и неканоническом обединении епископов. ~ Голубинский о Соборах, созванных Никоном. ~ Никон о составе Патриарших прав в Церкви. ~ Никон о совершении шествия в неделю Ваий Патриархом и другими архиереями. ~ Никон о своем каноническом положении после ухода в Воскресенский монастырь. ~ Никон не допускает поставления новаго Патриарха без своего участия. ~ Разногласия на Соборе 1660 года о Никоне, и мнение Епифания Славинецкого. ~ Мнение Иерусалимского Патриарха Нектария об уходе Никона. ~ Уход Никона правительством сознательно истолковывается иначе, чем это было в действительности. ~ Протест Епифания Славинецкого против лишения Никона епископского сана. ~ Постановление Собора 14 Августа 1660 года и мнение архимандрита Игнатия. ~ Никон не отрекался ни от священства, ни от кафедры. ~ Смысл ухода Никона. ~ Приезд Никона в Москву в 1662 году и показания старца Аарона. ~ Приезд Никона в 1664 году. ~ Отстранение в январе 1665 года от местоблюстительства митрополита Ионы за принятие благословения от Никона. ~ Переговоры Никона с Собором об условиях отречения от кафедры в январе 1665 года. ~ Проект контр-предложений Никону на Соборе 1666 год в феврале. Противоречие их с архиерейскими взглядами на положение Никона в декабре 1666 года. ~ Контр-предложение Собора Никону весной 1666 года есть признание, что Никон не отрекался от кафедры. ~ Насилие, совершенное судом 1666 года над Патриархом Никоном, подрывает значение самого Патриаршества. ~ Компетенцию по изменению церковного устройства имеет только власть церковная. Сознание этого в 1589 году. ~ Развитие церковной Иерархии по Никону. ~ Теория Феофана Прокоповича о Царе — носителе церковной власти. Противоположность Никону. ~ Пр. Апостолид о правах государственной власти в Церкви. Утрата канонического сознания государственной властью при Петре I и возстановление его на Соборе 1917 года.
Источник понятий Никона о Патриаршестве и наших представлений о Никоновском понятии.
Если вопрос о царской власти Никон изследовал целиком в том «Раззорении», которое имело в виду опровергать цезарепапистское учение Лигарида, выявленное последним в «Вопросах-ответах», то его учение о Патриаршестве приходится изследовать не только по этому «Раззорению», но и по его собственной деятельности, ибо Никон сам был Патриархом и являл собой человека, у которого слово с делом не расходились между собой. К нему всецело могут быть отнесены слова, поставленные эпиграфом одним русским ученым к своим сочинениям о Франциске Ассизском: «Plus exemplo quam verbo». Те слова, которые Никон сказал перед согласием на вступление на Патриаршество, что «все мы именуемся христианами, а христианского в нас мало, ибо не блюдем заповедей Божиих. Я буду для вас Патриархом, если вы обещаетесь их со
— 133 —
блюдать,»-основание его программы, которую он, как, Патриарх, осуществлял прямолинейно без компромиссов, В них объяснение его отношения к царской власти, к Уложению, к Церковному Суду, к Церковной собственности, в них же и объяснение той строгости к духовенству, которой известен был Никон. Его реформа Церковных обрядов и книг — выполнение тех заветов о руководстве Вселенской Церковью, которые он вычитал в грамотах Восточных Патриархов об учреждении Патриаршества в России. Самый уход его с Патриаршей кафедры в Воскресенский монастырь, столь искаженный показаниями на суде 1660 года, и запечатленный в таковом виде исторической литературой (Лигаридом и далее Соловьевым и Каптеревым) есть деяние, обнаруживающее его понятия о действительном архипастырстве в свете тех объяснений, которые мы читаем в его «Раззорении», и тех попыток вернуться на кафедру, которые он предпринял не только в 1664 год, но, как доказал Гюббенет, и в декабре 1662 года. Его переговоры в начале 1665 года с Собором архиереев об условиях отречения его от кафедры Патриаршего престола проливают дальнейший свет на его понятия о Патриаршестве. Но в «Раззорении» мы почерпаем указание на основной источник Никоновых понятий о Патриаршестве: там он цитирует определение понятия Патриарха по Эпанагоге. Там же он высказывается о том каноническом положении, которое занимает Московский Патриарх среди других Патриархов; там же он объясняет положение Патриарха в отношении архиереев, входящих в состав его Патриархата; там выясняются, как мы видели, и права его в отношении к Царю, как обязанность говорить и стоять за истину и содействовать осуществление правды в жизни в форме печалования. Вся деятельность Никона служит подтверждением на деле и иллюстрацией высказанных им в разное время взглядов на Патриаршество и являет собой живой, нерукотворный памятник воплощения определенной идеи в жизни отдльного человека. О том, что такое Патриарх, Никон пишет в своем.,Раззорении» (I п. Эпанагоги): «Патриарх есть живой образ Христа (I, 64): Патриарх есть живой и одушевленный образ Христа, делами и словами в себе самом наглядно выражающий истину (2 п. Эпанагоги). Задачей Патриарха должно быть: сохранение в благочестии и святости тех, кого он принял от Бога (т. е. верных Церкви), а затем по силе своей и всех еретиков обращение в Православие и единение Церковное; кроме того, изумляя светлым блестящим и чудным деланием, Патриарх должен стремиться сделать и самих неверных подражателями вере и их, видящих дела его, насколько от него зависит, воспитать служителями Все
— 134 —
святой и Единосущной Троицы (3 п. Эпанагоги). Конечная цель Патриарха — спасение вверенных ему душ, жизнь во Христе и для мира быть распятым (4 п. Эпанагоги). Свойство Патриарха быть учительным, без всякаго стеснения держать себя одинаково и с высокопоставленными и с бедными; быть кротким ко всем, внимающим его учению, быть обличительным к неубеждающимся; за истину в защиту догматов, за соблюдение правды и благочестия говорить, не стесняясь, перед Царями (8 п.). Так как гражданское общежитие составляется подобно человеческому организму из разных частей и членов, то важнейшие его части — Император и Патриарх; посему единомыслие и согласие во всем власти императорской и архиерейской есть мир и благополучие подданных в духовном и материальном отношениях». Эти статьи морального, а не юридического характера, начертывают идеал нравственной личности Патриарха, его задачи, которые должны проникать его деятельность. Перед автором прежде всего завет Христа Апостолам и их преемникам: «Образ дах вам, да, якоже Аз сотворих вам, и вы творите» (Ин. 13:15). Если обязанность каждого епископа в отношении паствы — подражать Христу, то тем болеe это должен Патриарх — первый между епископами и больший по своим административным правам. Свое высокое призвание Патриарх призван осуществлять не какими-либо особыми духовными полномочиями, каких не имел бы и всякий другой епископ, но именно обычным для каждого епископа служением: подвигом учительства, кротостью, твердостью и мужеством в исполнении веры и стоянии за правду и истину. Одна обязанность, хотя и не составляет исключительной привилегии Патриарха, но к нему относится по преимуществу, это — обязанность говорить истину перед царями. Эта преимущественность Патриарха обусловливается не только его высоким положением в Церкви, но и той непосредственной близостью к Императору, которая существовала в Византии и в Московском государственном строе.
О каноническом положении Московского Патриарха среди других Патриархов.
Вопрос о положении Московского Патриарха среди других Никон разрешал в строгом соответствии с канонами, установившими принципы Церковного устройства. Говоря о Константинопольском Патриархе, он напоминает 36-е прав. Шестого Вселенского Собора: «Епископ Константинопольский да будет иметь привилегии после епископа Римского, а за ним епископы Александрийский и Антиохийский и затем епископ Иерусалимский». Далее Никон приводит то толкование этого канона, по которому союз «после», разумеется в порядке не чести, но времени. Это известное Аристиновское толкование, по
— 135 —
которому Константинопольский Патриарх получает равные права с Римским Патриархом в силу того, что он — епископ города, почтенного присутствием Царя и синклита, но получает их лишь позже (I, 20). Также в современном греческом Пидалионе есть заметка, что это «после» означает только указание на время, но не указывает на низший ранг, как ошибочно де думал Зонара, ибо иначе мы имели бы пять различных степеней подчинения для пяти Патриархов (Pol. I, 52 с. Прим.). Напомнив историю учреждения Патриаршества в России, об известном споре между Александрийским Патриархом Мелетием Пигасом с Константинопольским Патриархом Иеремией об утверждении Патриаршества в России, и спор о ранге Московского Патриарха среди других Патриархов, который происходил между Московским правительством и Восточными Патриархами, и разрешился окончательно на Константинопольском Соборе 1593 года в пользу предоставления Московскому Патриарху пятого места, Никон обращается к Лигариду: «Ты говоришь: слава и честь Рима перешли на Москву. Откуда ты это взял? Покажи мне. Ты видел, что говорят Деяния Отцов Константинопольского Собора (1593). Что там сказано об этом? Патриарх Московский будучи сравнен в чести с Иерусалимским, должен поминаться в диптихах после Иерусалимского. И мы счастливы оставаться при таком правиле и утверждении и не преступать меры и правила Св. Отцов, т. е. Святейших Вселенских Патриархов» (т. I, с. 54). Также в другом месте (I, 77): «Смотри, ответотворче, в Хризовуле Св. Вселенских Патриархов, подписанном руками и засвидетельствованном печатями 82-х лиц, о чести Московских Патриархов, о месте их кафедры и их равенстве чести». Никон выше авторитета Московского Патриарха ставит общий авторитет всех Патриархов, которыми учреждена и власть самого Московского престола. Приведя текст присяги, даваемой каждым епископом в повиновении Патриарху, послушании обязательном, при каком бы то ни было давлении со стороны Царя или бояр, или множества народа, как то говорит самый текст присяги, Никон говорит: «Видишь, епископы приняли это обязательство перед Богом и Его Святыми Апостолами и Его Святыми Ангелами в присутствии Царя и всего его синклита и при множестве народа. А что они сделали во исполнение этого? Ничего. Во всем они преступили клятву. Они обещали следовать Вселенским Патриархам. Вселенские Патриархи учредили в Москве Патриарший престол согласно (34) Апостольскому правилу и правилам Св. Отцов и постановили, чтобы все епископы почитали Патриарха своим главой и без его согласия ничего не творили» (I, 138). Так источник учреждения Патриаршества для Никона
— 136 —
не в царской власти, не в постановлении Поместного Собора епископов, а в решении Восточных Патриархов.
Никон о правах Константинопольского Патриарха.
Среди них он признает Костантинопольского не только первым по рангу, но и с правами, несколько высшими в сравнении с другими Патриархами. Так ему одному он усваивает право судить епископов другого Патриаршего диэцеза; он в этих целях приводит 9-ое правило IV Вселенского Собора и толкование к нему, которое оканчивается так: «Если епископ или клирик имеет какое дело против митрополита, его дело должно быть судимо или перед Экзархом диэцеза, т. е. Патриархом, которому подведомственны митрополиты этих провинций, или Патриархом Константинопольским». Эта власть судить митрополита, подчиненного другому Патриарху, не дана никому из других Патриархов ни канонами, ни гражданскими законами, кроме одного Патриарха Константинопольского. Нигде там также нельзя найти о том, чтобы Патриарх мог быть судим своими епископами, разве только в твоих нечестивых устах» (1, 61). Никон никогда не считал положение Московского Патриарха первым среди других Патриархов, но правда то, что другие Патриархи, когда Никон был в силе и славе, говорили такие слова, которые возвеличивали его положение среди других Патриархов. Так сын Антиохийского Патриарха Макария в своем дневнике, относящемся к 1655-1656 годам, записывает, что его отец приблизился раз к царскому величеству (II, 272) и сказал: «We are four oecumenical patriarchs and the dress of us all is alike. By our consent and permission, this our brother has been made patriarch of Moscow in the place of the Pope of Rome; and one mark of the Pope is, that he is distinguished from us by his whole dress. If it please Your Majesty, I should wish your Patriarch to wear like us this cap*) (Титул Вселенского был принят Константинопольским Патриархом около 600 года при Патриархе Маврикии, но Папа Григорий I протестовал против такой гордыни и назвал себя тогда servus servorum Dei).
Отводя Московскому Патриарху установленное ему на Константинопольском Соборе 1593 год пятое место, Никон среди предстоятелей независимых Церквей выделяет вообще только пять Патриархов, несмотря на то, что в его время были три Церкви, не подчиненные ни одному из
*) Мы все четыре Патриарха имеем одинаковое одяние. Мы согласны и даем свое изволение, чтобы сей брать наш Московский Патриарх был на место Великого Папы. Знак Папы — его отличие в одежде от нас. Если угодно вашему величеству, прошу, чтобы ваш Патриарх, подобно нам, носил этот головной убор.»
— 137 —
Патриархов, т. е. автокефальные. Это были, по словам Лигарида (111, 33), — Первоиерархи Охридский, Кипрский и Грузинский. В этом отношении Никон сходился с своими противниками. Так Лигарид пишет в своей «Истории Суда»: «Since the Roman patriarch-I know not how-had been cut off from the rest, there was need of some other patriarch to be created in his stead, to fill up the mystical number of those (five prophetical cities or) five heads which were to be found speaking the language of Cannaan. So here there was appropriately introduced the patriarch of Russia, preserving unchanged the order of the rest: and the five patriarchal Churches may be compared to the five senses or to the five mental energies…»*)
Судя по тому, что Никон во всех своих сочинениях ни разу не ссылается на представителей других непатриарших Церквей, а всегда приводит только Восточных Патриархов; судя по тому, что он и в своем Воскресенском храме в чаянии будущих Соборов в России построил только пять мест для Патриархов, можно думать, что голосам Патриарших Церквей он придавал авторитет преимущественный в делах, затрагивающих всю Церковь. Это — отголосок старой теории пентархии, которая известна еще во времена Феодора Студита, но она у Никона, однако, рельефно нигде не формулирована. Представитель автокефальной Церкви, принимая сан Патриарха, как бы призывался не ограничиваться делами своей Церкви, а выступать в делах общецерковных с голосом особо авторитетным, где его голос имел преимущественное значение. На это значение Патриарха несколько позже указывал и Иерусалимский Патриарх Досифей [Каптерев. Сношения Иерусалимскаго Патриарха Досифея с Русским правительством (Чт. О. Л. Д. пр. 1891, III, 55 с.)]. Патриарх Досифей Иерусалимский писал Московскому Патриарху Адриану в 1700 год о положении дел в святых местах и просил его ходатайствовать перед Царем. Он пишет ему: «Патриархи, как преемники Святых Апостолов, должны иметь особое попечение о всех Церквах. Они имеют попечение не только о своих Церквах, но и о других, где в том представляется надобность. Cиe же яко братская твоя любовь несть уже Митрополит Московский, да объемлются во единой епархии твоей попечения твоя и труды твоя, но еси благодатью Христовой Патриарх сый и сопричисленный и спочитаемый со прочими Святейшими Патриархи,
*) «С тех пор, как Римский Патриарх, я не знаю как, отделился от остальных, надо было создать на его место какого либо другого Патриарха, чтобы заполнить мистическое число тех пяти глав, о которых говорит язык Ханаанский. Так был учрежден в соответствии с этим Русский Патриархат с сохранением порядка остальных, и пять Патриарших Церквей можно сравнить с пятью чувствами или с пятью умственными энергиями…»
— 138 —
и имевши свойственно сиречь попечение всех Святых Церквей и наипаче Святыя всех Церквей матере в ней же явился Бог плотью, и от оныя яко источника присно текущаго напоил весь мир и тамо имать быти общий суд ко оправданию избранных, ко осуждению погибших и также, Яже нерадети несть лепо, ниже праведно. Яко аще о чести и исправлении матере Церкви нерадиши Божественнейший, како хощеши показати ревность и свойственная Патриаршеству твоему достоинству?»
Ставя себя на каноническое пятое место в ряду Патриархов, Никон особое значение придавал Патриарху Константинопольскому. Мы приводили его цитаты из толкования на 9 пр. IV Всел. Соб.; мы можем указать и на дела жизни, подтверждающие такое отношение Никона к Константинопольскому Патриарху. Так, до начала Церковно-обрядовой реформы Никон не только созвал Собор русских архиереев в 1654 году, чтобы решить вопрос о необходимости исправления книг и обрядов, но запрашивает мнение Константинопольского Патриарха по этому вопросу и, получив от него подробное разъяснение об обрядах, усваивает его точку зрения, столь расходившуюся с точкой зрения раскольников. В то время, когда Аввакум заявлял о готовности умереть за одну букву в русских Богослужебных книгах, что и оправдал в последствии, Никон принимает поучение от Константинопольского Патриарха и получает от него болеe просвещенный взгляд на обряды. Вот что писал Патриарх Паисий Константинопольский: «Ты жалуешься сильно на несогласия в кое каких порядках, существующих в поместных Церквах, ты думаешь, не вредят ли эти различные порядки нашей вере. В ответ на это мы хвалим мысль; поелику кто боится впасть в малыя погрешности, тот предохраняет себя от великих; но исправляем опасение… Если случится, что какая нибудь Церковь будет отличаться от другой какими либо порядками не важными и не существенными для веры, а незначительными, каково, например, время совершения литургии, или вопрос о том, какими перстами должен благословлять священник, то это не должно производить никакого разделения, если только сохранится одна и та же вера. Это потому, что Церковь наша не с самого начала получила тот устав чинопоследования, который содержит в настоящее время, а мало по малу, как говорит Св. Епифаний Кипрский… Не следует нам и теперь думать, будто извращается наша веpa, если кто имеет чинопоследование, несколько отличающееся от другого в вещах не существенных: лишь бы соглашался в важных и главных с Кафолической Церковью. А для того, чтобы знали, какие это важные и существенные члены нашей веры, о которых мы говорим,
— 139 —
наш Синод составил одну книгу под заглавием: «Православное исповедание веры Кафолической и Апостольской Церкви Восточной». Скрепивши эту книгу, подписали все архиереи сего округа и все клирики вместе с тогдашним Первопрестольником Синода, блаженной памяти Кир Парфением старшим. Равным образом и остальные три Патриарха, приезжая по временам в Константинополь и здесь читая, тоже скрепили ее своими подписями…, и, если вы нуждаетесь в этой книге, и она действительно нужна вам для того, чтобы все пять Патриархий были единомысленны, пришлем вам одну копию с нея». Вот источник, где Никон научился тому отношению к обряду, которое он обнаружил в 1657 год в ответе на вопрос Ивана Неронова, по каким служебникам служить, по старым или новым. «По каким хочешь, по таким и служи: обои хороши», — сказал Никон, когда Неронов примирился с Церковью и оставил свой протест против нововведений Никона, узнав, что их одобряют Вселенские Патриархи. Особое почитание Константинопольского Патриарха выразилось со стороны Никона в том, что он запрашивал его, несмотря на то, что за несколько лет перед этим Иерусалимский Патриарх Паисий был уже в Москве и именно он побудил к реформе обрядов Царя Алексея и его духовника Стефана Вонифатьева, к которым присоединился и Никон. Позже, когда Никона звали на суд приехавших Патриархов Александрийского и Антиохийского, он заявил, что пойдет на суд лишь в том случае, если они имеют полномочия от Константинопольского Патриарха; о том же он заявлял на суде: «Не будет де он отвечать, пока не представят Патриархи этих полномочий». А Александрийскому Патриарху во время суда он сказал: «Широк де ты здесь, а каков будешь, когда придется отвечать перед Константинопольским Патриархом».
Патриархи связаны канонами в суде своем.
К нему же опять обращается Никон в декабре 1665 года с особым посланием, где ему по братски обясняет историю своего вступления на Патриаршество, причины ухода с престола, гонения на него со стороны Царя и просит разобрать это дело в соответствии с канонами Церкви. Последнее обстоятельство согласования решения с канонами Церкви Никон почитает обязательным и для всех Патриархов вместе взятых. Они — хотя и верховные судьи в Церкви, однако, связаны канонами, стоящими выше их. Так он заканчивает письмо Патриарху Дионисию такими словами: «Что же касается суда, то есть способа, каким должен быть допрашиваем и судим Патриарх, сколькими Патриархами, митрополитами и епископами, то Ваше Высокопреосвященство знает само. Даже митрополит законно не может
— 140 —
быть судим по канонам без Патриарха: насколько же менеe законно судить Патриарха без Собора Вселенских Патртархов? Касательно этого дла мы просим Ваше Священство судить нас и царское величество по справедливости, как должно быть, как и вы сами будете судимы во второе пришествие Господне Бога и Спаса Иисуса Христа. Судите обо всем по правде. Мы сами не стремимся быть снова Патриархом Москвы, но только, чтобы мы не навлекли опасности на себя за действия против воли Божией. Но если в этом деле последует какое либо несправедливое решение с Вашей стороны, наш Господь Иисус Христос взыщет за это с вас в день судный по правде». Никон признает, что нет суда высшего над судом Патриархов, но и этот суд связан нормами церковного закона. Нет ничего удивительного, что Никон выделял среди Патриархов по авторитету Патриарха Константинопольского. Ведь, источником его суждения была Эпанагога, проникнутая возвеличением власти Константинопольского Патриарха и возвышающая его над прочими Патриархами.
Об особых привилегиях Константинопольского Патриарха и об Эпанагоге — их источник.
Никон сам цитирует (I, 64) 9 п. Эпанагоги по М. Властарю: «Константинопольский престол, императорской властью украшенный, провозглашен первым в соборных определениях, последуя коим Божественные (т. е. императорские) законы повелевают возносить на его разсмотрение и суд судебныя дела, возникающие в прочих (Патриарших) престолах». Далеe Никон указывает на особую привилегию Константинопольского престола учреждать Ставропигии в других Патриархатах, где до сих пор не было храмов (10 п. Эпанагоги по М. В.), «О всех Митрополиях и Епископиях, монастырях и церквах промышление и попечение, а также и суд, осуждение и оправдание подлежат собственному их Патриарху. А первоседальнику Константинопольскому позволительно давать ставропигии и в местностях иных престолов, именно в которых не устроенно храмов, и не это только, но и наблюдать за возникающими там несогласиями и исправлять их и полагать конец судебным делам. Также точно и относительно покаяния и разрешения от грехов и ересей один только он поставлен посредником и судьей в силу 11 п. Эпаногоги». Цитаты эти сделаны Никоном по Эпанагоге, в редакции ее, вошедшей в Синтагму Матвея Властыря. Проф. Заозерский (Б. В. 1905, 10-12), изследовавший параллельно текст Эпанагоги и ее редакцию в Синтагме, показал этим сличением, что у Матвея Властыря опущены 5, 6 и 7 статьи Эпанагоги и иначе редактирована 11-я. В статье 5 и 6 Эпанагога усвояла только одному Патриарху право интерпретировать церковные каноны и соборныя
— 141 —
Деяния. Между тем Патриарх вовсе не являлся никогда единоличным органом, даже и при Патриаршей системе управления; Патриарх выступал как исполнительный правительственный орган по отношению к Соборам и сам в своей текущей правительственной деятельности был и в Византш связан постоянным Синодом. Между тем, Эпанагога об этих органах ничего не говорила в отношении права толкования канонов. Статья 5 гласила: «Канонизованное древними и Святыми Отцами определенное и Святыми Соборами изложенное должен толковать только Патриарх». Статья 6: «Что древними Отцами на Соборах или в епархиях поставлено и благоустроено частно или вообще -о том должен судить и определять Патриарх». Опущение этих статей Матвеем Властырем, а затем и Никоном имеет существенное значение, умаляя власть Патриарха перед Собором, на которого естественно и возлагается такое право толкования, как на высший орган. Статья 11 Эпанагоги в редакции Матвея Властыря усвояет одному Патриархy право решать вопросы покаянной дисциплины, связывать и разрешать от грехов и ересей. В подлиннике же указывается лишь, что Патриарх пастырствует в своей епархии, как всякий епископ. Там говорилось: «Патриарху надлежит попечение о всех духовных делах, но он может возлагать оное и на других, кому заблагоразсудится поручить, так что и относительно покаяния и разрешения от грехов и ересей сам и один поставлен быть определителем и судьей, а также и тот, кого он определит (на это)». Так редакция Матвея Властыря централизовала карательную власть Патриарха. Но Никон считал, ссылаясь на Евхологий, что эту potestas clavium имеет каждый епископ, но он может предоставить ее и священникам (I, 301). Русская практика, по которой каждый священник является ео ipso у себя в приходе и духовником прихожан, с точки зрения Эпанагоги — нарушение канона, и Никон усвоил и в этом точку зрения Евхология, определенно заявляя в одном месте «Раззорения», что такая практика есть злоупотребление, ибо potestas clavium принадлежит епископу, а священнику только по поручению епископа. В этом отношении Никон, хотя и цитировал 11 статью Эпанагоги по Матвею Властырю, однако усваивал по Евхологию эту potestas clavium не одному Патриарху, а и епископам. Но Никон восприял 9 и 10 ст. Эпанагоги, выделяющую Константинопольского Патриарха среди других Патриархов. *)
*) Нельзя не отметить, что идеи перенесения прав Константинопольского Патриарха на Московского, у Никона вовсе не было. Самая идея перенесения прав с Римского Папы на Константинополь-
— 142 —
Неправильность Никоновского толкования IV, 9 и 17.
Между тем усвоеше Эпанагогой Константинопольскому Патриарху права ставропигии в других Патриархатах и верховной судебной власти в них возводит в закон лишь фактическое положение дел, сложившееся вопреки канонам под влиянием исторических обстоятельств. Сам Вальсамон, ревностный защитник привилегий Константинопольского Патриарха, говорит, что никому из Патриархов не дозволяется посылать свои ставропигии в области другого Патриарха, и допускает их для Патриарха только в пределах его области. Каждое административное или судебное вторжение одного Патриарха в область другого есть нарушение одного из принципов церковного устройства, а именно того, что «дела каждой области должен благоучреждать Собор той области» (II Вселенский Собор 2).
*) (продолжение) ского Патриарха применена была в свое время впервые Патриархом Фотием в половине IX века в послании императора Михаила к Римскому Папе (Суворов, Византийский Папа. 133 с.), когда старый Рим выделился из Восточно-Римской империи и явилась другая империя — Западная и когда готовился и церковный разрыв Запада с Востоком. До тех пор существовала идея равных преимуществ Константинолольского Патриарха — Нового Рима с преимуществами епископа Древнего Рима, выраженная в II, 3 и IV, 28. Связывая с этим перенесением прав, утраченных Патриархом Старого Рима, то обстоятельство, что переноситься могли не только духовно-иерархические права над другими Патриархами, но и политическое положение Папы относительно императора, выводимое из Дарения Константина Великого, — легко понять, что и Эпанагога сопоставляла Царя не с священством в собирательном смысле, как это было раньше, а с одним Константинопольским Патриархом, и что она говорила о том, что Патриарх ведает души, а император тела, и таким образом она, хотя и глухо, намекала на превосходство первого. Интересно, что Никон в отношении к вопросу о месте Московского Патриархa среди Патриархов других, оставляет ему пятое место и в отношении его к царской власти из сопоставления их с душой и телом не делает тех выводов, которые делали в средние века в Византии, где иногда под западным влиянием подчиняли Царя Патриарху; так Патриарх Михаил Керулларий считал Патриарха в праве ставить императора через коронованини и низлагать с престола, вторгаться в неподлежащую ему область, и ставить власть императора в зависимое от Патриарха положеше (Суворов ib. 125 с.). Характерно то различие, которое существовало в отношении к Дарению Константина в Константинополе после того, как явилась теория (в половине IX века) перенесения прав с Римского Папы на Константинопольского Патриарха, и у Никона. Вальсамон (Суворов «Виз. Папа», 129 с.) говорит по поводу IV, 28: «Некоторые, видя, что Константинопольский Патриарх не чествуется ни одним из преимуществ Римского Папы (ибо и голову не украшает царским покровом-лором и ходит без царского скипетра, знаков и знамен, не украшает себя знаками царского достоинства, не возлагает на себя пурпурного одеяния и не садится на коня, как то предоставляется в царском постановлении, данном Св. Константином Великим Папе Сильвестру и его преемникам), говорят, что содержащееся в сих правилах утратило силу. Сам Вальсамон считает этот закон действующим и желает отличия этого рода и для Патриарха и особых отличий для хартофилакса, ра-
— 143 —
В предупреждение этих вторжений II Вселенский Собор и ввел раздление на диэцезы с предупреждением, чтобы епископы одного диэцеза не переходили в другой. Это подтверждено на III Вселенском Соборе 8 правилом и на IV Вселенском Соборе 28 правилом. На этих канонах основана самостоятельность поместных Церквей. На вторжение Иepapxa такой Церкви в другую правила смотрят, как на «надмение власти мирския». Никакой Собор не предоставлял Константинопольскому престолу похищать эту свободу. Эту же идею самостоятельности каждой поместной Церкви высказал и Карфагенский Собор Папе Целестину по поводу его вторжения в судебные дела Карфагенской Церкви: «Разумно и праведно признал Никейский Собор, что, какие бы ни возникли дела, они должны оканчиваться на своих местах… Разве есть кто либо, кто поверит, будто Бог единому токмо некоему вдохнул правоту суда, а безчисленным архиереям, сошедшимся на Собор, откажет в оном.»
Правило 9 IV Вселенского Собора, предоставляющее клирику обращаться с жалобой на митрополита или к своему Патриарху или к Константинопольскому, современные историки и канонисты (Лебедев, Павлов) толкуют в смысле права этих клириков обращаться к Константинопольскому Патриарху, но не в смысле права самого Константинопольского Патриарха привлекать к своему суду любое дело из чужого Патриархата. Гидулянов пишет («Восточные Патриархи, 469): «Дело решенное, например, митрополитом Антиохийского Патриархата, направлялось или к Патриарху Антиохийскому или к Константинопольскому, но приговор, как того, так и другого был окончательным
*) (продолжение) нее его времени, в XI веке, существовавших. Некоторые из Патриархов, как Керулларий и другие, пытались украсить себя этими преимуществами, по сообщению того же Вальсамона (Суворов, ib. 114 с.). Напротив, Никон никогда этой претензии не заявлял и, приводя целиком в своем Раззорении грамоту Константина Великого, пересыпает ее своими замечаниями, останавливая внимание, однако, не на тех местах, где говорится о передачи Папе от императора императорских прав, а только на тех, где подчеркивается духовная сила священного сана (чудо Папы Сильвестра) и выражение ему уважения через предоставление собственности и юрисдикции. Нельзя не отметить и того, что Никон цитирует «Дарение», не как документ, единственный в своем роде, устанавливающий какое то особое положение для Патриарха, а среди других: им приводятся (Пальмер I, 207-211) Устав Св. Владимира, Законы Юстиниана, Акт коронования для поддержания своего тезиса о необходимости почитать священство и его права. Того значения перенесения прав с одного Патриарха на другого, вмеcте с переданными ему императорскими правами, какое этому документу давали в Византии в IX иХ веках и в эпоху Керуллария, Никон с ним не связывал. Те части Дарения, которые трактуют о передаче Папе Константином Великим императорских регалий и прав на Рим, на Италию и проч., Никон обходит молчанием, как ненужный ему исторический материал, не прерывая разсказ своими замечаниями, и выставляя его только, как контраст унижению Русской Церкви в его время.
— 144 —
и безаппеляционным. Таким образом Константинопольский Патриарх не был призван переделывать решения других Патриархов». Канонист же Зонара пишет в своем толковании (На IV, 17): «Царьградский Патриарх поставляется судьей не над всеми митрополитами, а только над теми, которые ему подчинены, ибо он не может потребовать на свой суд митрополитов Сирии или Палестины, и Финикии или Египта против их воли; но митрополиты Сирии подлежать суду Антиохийского Патриарха, Палестинские-суду Патриархa Иерусалимского, а Египетские должны судиться перед Патриархом Александрийским, от которых они получают хиротонию и которым именно они и подчинены». Равным образом 9 пр. IV Вселенского Собора говорит: «Аще же на митрополита области (Греческой епархии) епископ или клирик имеет неудовольствие, да обращаются к экзарху великой области (по гречески стоит «диэцеза») или к престолу царствующего Константинополя и перед ним да судятся». Профессор Троицкий (Ц. В. 1924, № 23, 24, с. 9) обращает внимание на то, что Восточные паписты понимали «экзарха диэцеза» в смысле не только митрополита, но и Патриарха, так что у них оказывалось, что Царьградский Патриарх может судить и митрополитов других патриархатов. Однако, слово «диэцез» имело определенное значение высшей административной единицы империи. А так как церковное деление сообразовалось с государственным, то и Церковь не знала единиц высших, чем диэцезы, как о том свидетельствует и 2 пр. II Вселенского Собора. Эти диэцезы были сначала автокефальными, и суд диэцезальных митрополитов или Экзархов был судом последней инстанции. Позднеe из ряда диэцезов выделилось пять Патриархатов, вследствие чего остальные диэцезы стали постепенно терять свои автокефальные права и превращаться в простые митрополии (Понт, Азия и Фракия). 9 пр. IV Вселенского Собора лишь фиксировало один из переходных моментов этого исторического процесса. Ибо митрополиты диэцеза не лишаются прав высшей судебной инстанции, но делается шаг к такой отмене через разрешение подчиненным им клирикам непосредственно обращаться к Патриархам. Такой же шаг к умалению прав диэцезальных митрополитов и в 28 правиле IV Вселенского Собора, ибо теперь митрополиты Понта, Азии и Фракии впредь должны поставляться уже не своими епископами, а Константинопольским Патриархом». Таким образом, заключает профессор Троицкий, во всех этих правилах 9, 17 и 28 IV Вселенского Собора говорится не о правах Патриарха одной Церкви над епископами другой автокефальной Церкви, что было бы contradictio in adjecto, а о правах Патриархов в отношении
— 145 —
подчиненных им епископов их же Патриархатов». В том же смысле проф. Гидулянов (Восточные Патриархи, с. 742): «Канон 28 признал фактически существовавшее со времен Златоуста полновластное распоряжение Константинопольских епископов в Фракии, Понте и Азии». На с. 728 он пишет: «Константинопольский Патриарх, как видно из XVI заседания Халкидонского Собора не только ставил там митрополитов, но и был высшей судебной и аппеляцюнной инстанцией для всех дел, превышающих компетенцию митрополитов и их Соборов». *) В статье 9 и 10 Эпанагоги сказался, говорит проф. Заозерский не столько точный канонист, сколько политический деятель Византии, хотевший создать крепкую православную монархию. Его уму предпосылалась не столько Церковь Христова, как чисто нравственный союз верующих во Христа, вмещающий в себя членов всех наций, сословий, званий, проникающий народы и государства и преследующий свою исключительную цель — возрождение нравственной личности по Евангелию; нет ему предносилась крепкая православная греческая монархия. Его идеал — мир и благополучие подданных, духовное и телесное, а не нравственное царство Христа. В этой монархии главные органы — император и Патриарх. Однако этот идеал политически не затемнил духовно-нравственного характера патриаршего сана: ведь, все полномочия Патриарха или чисто духовнаго свойства или не выходят за сферу церковную; у него нет никих атрибутов светского свойства, нет и права принуждения
*) Также пр. Павлов говорит, что Собор там приравнивает (17 пр. IV Всел. Соб.) Константинопольского Патриарха, по правам судебной власти, к Экзархам диэцезов, а не ставит его кафедру высшим трибуналом на всем Востоке… «Быть таким судьей он мог только по праву предваренья (ex jure praeventionis), т. е. в случаях, когда стороны соглашались принести свое дело на окончательное решеше не к местному Экзарху, а к «престолу царствующего града». Само собой понятно, что такие дела поступали на разсмотрение Константинопольского епископа всего чаще из ближайших к его кафедре трех диэцезов, которые фактически уже находились под его властью еще задолго до Халкидонского союза». Далее указав, что 28 пр. IV Собора формально подчинило Константинопольскому Архиепископу три диэцеза, он говорит, что тем самым его право суда превратилось в обыкновенное право Экзарха, и тем отменена привилегия его, как таковая, и «ближайшие из временного Собора источники церковного права не оставляют никаких сомнений в том, что 9 и 17 правила Халкидонские получили теперь такой смысл: право окончательного решения церковных дел в каждом диэцезе принадлежит исключительно местному Патриарху (Павлов. Теория восточного папизма. Правосл. Обозрение. 1879, декабрь, с. 739-740). Также Вальсамон в своих комментариях (Халкид. 9, Ант. 12), высказывает мысль, что каждый Патриарх есть крайний судья в своем деэцезе, и их решения не подлежат обжалованию (746 с.). Также оффициальный схолиаст Константинопольского Пидалиона решительно отвергает право своего Патриарха принимать аппеляцию из других патриарших округов (747 с.).
— 146 —
материальнаго. Но автор в распределении иерархических прав между пятью Патриархами принес в жертву четырех из них Константинопольскому, который оказался, благодаря близости к императору, в привилегированном перед своими братьями положении. 9 статья Эпанагоги ставила на I место Константинопольского Патриарха, что было канонической неправильностью, ибо еще Константинопольский Собор в Св. Софии, под председательством Фотия ясно признавал первое место за Римским престолом, как это было установлено еще в 131 новелле Юстиниана, гласившей: «Постановляем согласно с определением Св. Соборов, чтобы Св. Папа древнего Рима был первым из всех Иереев, имел преимущество чести перед всеми прочими». Фотий следовал Аристину и толковал первенство Константинопольского престола после Римского, в вышеупомянутом 36 пр. VI Вселенского Собора, выраженное через союз «после», в смысле времени, а не чести (в смысле порядка чести толковал его Зонара, т. е. в смысле придания меньшей чести). Подобно Аристину толковал его и Никон, как мы видели. Права Константинопольского Патриарха, усвоемые ему в статье 10 Эпанагоги, дают ему права ставропигий во всех Патриархатах, право надзора в них и исправление и окончательного суда. Это делало Константинопольского Патриарха, по крайней меpе, в церковном отношении, равным Папе для всей Византии. Никон подверг канонической критике эти положения процитированной им Эпанагоги с точки зрения согласованности ее определений с постановлениями Вселенских Соборов. Надо думать, что он не видел или не заметил этой несогласованности, ибо в противном случае он указал бы на нее; ведь, он неоднократно заявлял, что высшим авторитетом для него является постановление семи Вселенских Соборов и поставленных в один ряд с ними на VI Вселенском Соборе (пр. 2) Поместных Соборов. Выслушав суждения Никона о Константинопольском Патриархе, мы должны признать, что de lege lata он признавал не только первенство Константинопольского Патриархa в порядке Патриарших кафедр, но и признавал некоторые особенные права этого Патриарха, являвшиеяся историческим наслоением к каноническому его положению в результате централизирующего положения его кафедры в столице империи. Другое дело — de lege ferenda.
Мечты Никона о будущем положении Московского Патриарха.
Вполне возможно допустить, что неутомимой деятельностью в сане Патриарха, стремлением очистить Русскую Церковь в ее обрядах и книгах в свете современных Никону воззрений неутомимостью своего личного примера, стремлением внести образование и строгую дисциплину в духовенстве, своим желанием сделать из Москвы столицу Православия, где собраны были бы достижения всех наук,
— 147 —
была бы библиотека не только церковных, но и светских книг, училища и типографии для всего востока, своей постройкой красивейших храмов (в монастыре Воскресенском и Иверском), устроением ученых братств, — быть может всем этим он, стремясь возвысить общецерковное значение Русской Церкви до того высокого уровня, на котором уже находился ее предстоятель при единственном тогда православном царе, он хотел приготовить ей в будущем то положение, которое давало бы основание пересмотреть формально и общецерковное положение ее первосвятителя. Принцип согласования церковного устройства с гражданским, который проводился в Восточной Церкви в ее жизни и формально был установлен в 17 пр. IV Всел, Соб.*)мог напоминать Никону о возможности возвысить ранг Московского Патриарха и, быть может, он лелеял мечту, что каноническое положение Московского Патриарха в будущем будет пересмотрено Высшей Церковной властью, что первое место в будущем среди пяти патриарших тронов в Воскресенском храме будет принадлежать Московскому Патриарху, но ниоткуда, ни из одного его заявления не видно, что он усваивал это место для Московского Патриарха его времени. Надежды его могли иметь почву уже в той мотивировке канонов II и IV Всел. Соб., которые выдвигали Константинопольского Патриархa, именно, как епископа Нового Рима; следовательно с утратой политического положения своих городов, Патриархи могли в будущем утратить и свое первенство чести. Авторитет соборных канонов, определивших место Московскому Патриарху, был для Никона до такого пересмотра непоколебим. В этом отношении он совершенно расходился с консервативной церковной партией, представители коей создали раскол. Интересно сопоставить с суждением Никона о каноническом положении Московского Патриарха суждения человека, хотя и непримкнувшего к расколу, но веpно выражавшего мнение консервативной церковной партии, сложившееся в Москве после Флорентийской Унии, именно современника Никона Арсения Суханова.
Арсений Суханов о Патриаршестве.
Последний трижды ездил на восток, первый раз в 1646 году по поручению Царя для изучения на месте обрядов Восточной Церкви, второй раз по поручению Никона в 1654 году для собирания книг по восточным монастырям и третий раз в 1657 году по его же поручению для получения
*) В 17 пр. IV Вселенского Собора говорится; «Если же кто будет обижен своим митрополитом, пусть судится перед Экзархом диэцеза или перед Константинопольским Престолом. Если же царской властью вновь устроен или впредь будет устроен какой либо город, то распределение церковных приходов да последует гражданскому и земскому порядку.»
— 148 —
модели с храма при Гробе Господнем в Иерусалиме. В первую же поездку он вел прения о вере с греками и в них излил свои суждения о русском и греческом благочестии и о каноническом положении Патриархов. Для Суханова важны не соборные постановления, а факты, что там в России православный Царь, который устроил у себя вместо Папы Патриарха и может обойтись без установленных Соборами 4-х Патриархов. Арсений изложил взгляд свой на значение для Русской Церкви голоса 4 современных Патриархов по делам церковным. «Могут на Москве и 4-х Патриархов откинуть, якоже и Папу, если они неправославными будут… То, ведь, вам, грекам не мочно ничего делать без 4-х Патриархов своих, потому что в Цариград был Царь благочестивый един под солнцем, и он учинил 4-х Патриархов, де Папу в первых, и те Патриархи были в одном царствии под единым Царем, и на Собор собирались Патриархи по его царскому изволению. А ныне вместо того Царя на Москве Государь Царь Благочестивый, во всей подсолнечной един Царь благочестивый и царство христианское у нас Бог прославил, и государь Царь устроил у себя вместо Папы Патриарха на царствующем град Москве, а вместо ваших 4-х Патриархов — 4-х митрополитов и ему мощно без 4-х Патриархов ваших править Закон Божий». В заключение прений Арсений заявил грекам: «Что у вас де было добраго, то все в Москву перешло,- все ваше начало к нам перешло». Когда греки попросили Арсения точно определить, что именно от них перешло к русским, Арсений заявил: «Был у вас Царь благочестивый, а теперь нет, и в то место воздвиг Господь Бог на Москве Царя благочестивого. На II Вселенском Соборе постановлено иметь Константинопольскому Патриарху честь равную с Римским, но нет у вас как и чем величаться Патриарху, якоже и Римскому Бискупу; Константинопольские Патриархи теперь не могут проявить даже самых обыкновенных патриарших действий, устроить по городу крестный ход, на голове крест носить, на церквах иметь кресты, звонить в колокола, ездить на осляти, так что честью они не могут теперь сравняться не только с Римским, но невозможно им и против епископа Московского «величаться». Поэтому у нас на Москве Патриарх вместо Константинопольского не токмо якож вторым по Римскому величаться, но якоже и первый Епископ Римский; — сиречь якоже древний Папа благочестивый, церковной утварью украшенный, занеже и клобук белый первого Папы Сильвестра на себе носит… У вас было монастырей много и иноков без числа, а ныне токмо след знать — и церкви ваша многия басурманы завладели и починили на мечети, и христиане многие