— 149 —
побасурманились. И мощей святых у вас было много, и вы их разносили по землям, и ныне у вас нет, а у нас стало много, да на нашей земли многих Бог прославил родников своих, мощи их нетленны лежат, и чудеса творят, и Риза Спасителя нашего Бога Христа у нас же…»
Эта же точка зрения господствует и в сказании о введении в России Патриаршества, составленном Патриархом Филаретом, где говорится о Восточных Патриархах: «Вся попрана бысть руками злочестивых турок, и якоже ничтоже от сих во благое зрится, но вся безчествуема и поношаема, Богу тако изволиша, в наказание наше дотолика, яко тамо сущим Патриархам и прочим святителем наречением святительства токмо именоватися, власти же едва на всяко лишенем; наша же страна, якоже зрите, благодатью Божией в многорасширение приходит, наипаче же благочестива наша вера, яже на основании Апостол и пророк утверждена, возрастает и множится; и сего ради хощу, аще Богу угодно будет и писания Божественная не прорекают, яко да в царствующем граде Москве устроится превысочайший престол Патриарший…» Это сказание показывает, что на Русь было перенесено из Византии не только царское достоинство, но и Патриаршее. По мнению русских, на Востоке Патриархи существуют только более по имени, нежели по действительной власти и чести, которыми владеют турки, так что настоящим действительным Патриархом в полном смысле этого слова, может быть назван только Московский, который и сделался Патриархом именно потому, что без него другого настоящего действительного Патриарха более бы не было. Эти воззрения русских на своего Патриарха, как на единственного действительного Патриарха, обладающаго всей полнотой власти и чести патриаршей, и на Патриархов Восточных, как только на титулярных, и высказал Арсений Суханов, торжественно заявив об этом перед лицом Иерусалимскаго Патриарха и других Греческих Иерархов. В своем прении о вере с греками Суханов прямо и открыто заявлял и доказывал грекам, что Московский Патриарх единственный действительный Патриарх, ибо имеет под собой митрополитов, Архиепископов, епископов, а Александрийский, говорит Суханов, над кем будет Патриарх? Только всего у него две церкви во всей епархии, а не имеет под собой ни единого митрополита и Архиепископа и епископа — над кем же он будет Патриарх? Да и Константинопольский Патриарх, живя под игом неверных, не может пользоваться всей полнотой своей власти, не может во всей полноте и безпрепятственно исполнять все свои патриаршие обязанности.»
— 150 —
Антагонизм в деле учреждения Патриаршества.
Уже в деле учреждения Патриаршества, — пишет Каптерев («Характер отношений России к православному Востоку», с. 58): ясно обрисовывается характер отношений между Греческой и Русской Церковью. Эти отношения не искренни и не сердечны. Каждая из сторон имеет о себе самое высокое представление и пренебрежительно смотрит на другую, каждая желает господствовать, главенствовать, преобладать. Русские в своих притязаниях опираются на современное процветание своей Церкви и могущество своего Патриарха; греки на традиции, на свое историческое право, на соборные постановления. У тех и у других видную роль играет самолюбие и самомнение, которое у них выражает чрезмерную притязательность, желание возвысить себя на счет унижения другой; у других — враждебное отношеше к сопернику, нежелание поступиться в пользу его чем бы то ни было из своего прежнего привилегированного и господствующего положения. Благодаря счастливо сложившимся обстоятельствам, русские успевают сделать из учреждения у себя Патриаршества уже совершившийся факт и, как таковой, предъявляют его Собору Восточных Иерархов, чтобы придать ему необходимую каноническую санкцию. Греки напротив смотрят на учреждение Московского Патриаршества, как на унижение Греческой Церкви, как на дело русской хитрости и насилия над их Патриархом, но вынуждены обстоятельствами помириться с совершившимся фактом, и, скрепя сердце, признать и торжественно утвердить его законность. Но признав законность учреждения на Руси Патриарха, они на двух Соборах назначают Московскому Патриарху последнее место в ряду других четырех Патриархов греков, несмотря на усиленные хлопоты, старания, подарки с целью поставить своего Патриарха по крайней мере выше Иpycaлимского и Антиохийского. Оффициально русское правительство должно было примириться с назначением Московскому Патриарху последнего места, но в существе дела такое решение оно считало несправедливым, несогласным с истинным достоинством и честью Русской Церкви, даже обидным для нее и унизительным. Поэтому, несмотря на соборное определение, оно продолжало считать своего Патриархa не только высшим других, но единственным действительным Патриархом, обладающим всей полнотой власти и чести Патриарха, противоположно Патриархам Восточным, Патриархам более по имени, чем по действительным правам и чести. Глухой антагонизм, скрытая борьба между греками и русскими из за преобладания и главенства в православном мире невольно чувствуется во всем деле учреждения Московского Патриаршества.»
— 151 —
Сравнение воззрений Никона и Арсения Суханова.
Разница между Арсением Сухановым и Никоном во взглядах на значение Патриаршества слишком ощутительна. 1) Для Никона каноническое положение Патриарха определяется соборными правилами, а для Арсения Суханова только высотой благочестия, субективно им определяемой, 2) для Никона органом, определяющим это положение, является только церковная власть, а для Арсения Суханова — Царь, 3) для Арсения Суханова Московский Патриарх есть единственный действительный Патриарх, ибо имеет под собой митрополитов, епископов, а для Никона это первенство Московского Патриарха в лучшем случае — desiderata, которые надо еще заслужить перед вселенской соборной властью, 4) с одной стороны национальное самомнение, разрушающее вселенскость Церкви поставлением своего Царя на положение этого вселенского судьи, а с другой — смирение перед универсальностью Церкви, не замыкающейся в Церковь национальную. Нельзя впрочем забывать и того, что Арсений Суханов мог выступать, как свободный литератор, а Патриарх Никон был ответственный деятель; поэтому для него каноны и соборные правила ставили преграду, которой первый не имел в такой степени. Арсений Суханов явился выразителем того недовольства в русском обществе, которое возникло еще во время споров с Греческой Церковью об Иерархической степени Московского Патриарха, непосредственно вслед за учреждением Патриаршества, и в основании своем имело то презрительное отношение, недоверие к грекам, которое развилось на Руси особенно с половины XV века после того, как Греческий Патриарх и Греческий император приняли в политических видах на Флорентийском Соборе в 1439 году унию с Западной Церковью. Политическая гибель Византии и нравственные качества духовных греческих лиц, наезжавших в Россию за милостыней в XVI и XVII веках, а также необыкновенная продажность при поставлении митрополитов в Константинополе — в конец дискредитировали и религиозный, и политический, и нравственный авторитет греков в глазах русских. На место этого церковного авторитета постепенно явилось преклонение перед достижениями Руси, где теперь — единственный православный Царь, где будто бы находится и высшее церковное достижение и критерий правды и истины в делах самой веры. Ради питания этой мысли появилось сказание о белом клобуке и выдвигалось сказание о пребывании в Киеве Апостола Андрея Первозванного. И непосредственное апостольское происхождение русского христианства и законность преемства белого головного украшения на первосвятителе, якобы переданного самим Римским Папой в знак передачи первенства в Церкви, призваны
— 152 —
были питать русскую мысль и усыплять ее в сознании достигнутаго. Иначе смотрел на это Никон. Нигде он не приводит этих сказаний, критическим умом он изследует, что доброго есть на востоке, и учится там у Константинопольского Патриарха пониманию обрядов, в Афонских монастырях берет древния богослужебные книги для проверки своих, а в Иерусалиме — заказывает модель с знаменитаго храма при Гробе Господнем, чтобы построить такой и в своем Воскресенском монастыре. Никон не любуется достигнутым, не преклоняется перед ним, не канонизирует порядков только за то, что они русские, как делает Аввакум и его сподвижники, а учится и переделывает. Если он ошибается, он сознается в своих ошибках и сам говорит о том, что он непрерывно учится. Он учится у Иерусалимскаго Патриарха Паисия, когда тот в 1649 год приезжает в Москву и указывает на различие обрядов у русских и греков, учится у Антиохийского Патриарха Макария, которого, по словам Павла Алеппского, просит указывать во время Богослужения все недостатки в его Богослужении и сообщать ему о греческих Богослужениях обычаях, когда тот пребывал в Москве почти целых два года (1654 по май 1656), сам работает в патриаршем архиве и находит грамоту об учреждении Патриаршества в России и, прочитав в ней завет о единении с Греческой Церковью, получает в этом новый импульс и обоснование церковных обрядов и реформ. Там в греческих богослужебных книгах он ищет образца (таков был оффициальный мотив реформ) для реформы русских богослужебных книг, как в святоотеческих учениях он искал реформы церковногосударственных отношений, тоже утративших свой нормальный с церковной точки зрения вид, начиная с половины XV века под влиянием исторических событий (Флорентийской Унии и падения Византии), как утратили свое согласие с греческими книгами русские богослужебные книги. Высшим критерием для реформы ему служили всегда не факты действительности, не установившиеся события, а каноны Церкви. Если он и не поместил 7 пункт цитированной Эпанагоги в свое «Раззорение», где говорилось о хранении древних канонов и устанавлялся основной принцип православного церковного права-верности преданию и канонам древней Церкви, то это делалось только потому, что он знал Эпанагогу в редакции Матвея Властыря. Этот пункт гласил: «Древнейшие каноны сохраняют свою силу и при позднейших точно также, как и прежния Деяния и распоряжения распространяются и на позднейшия и удерживают свою силу при подобных, само собой разумеется, лицах и предметах». В этом же смысле Никон проверял каноническую ценность каждого
— 153 —
церковно-юридического Института, шло ли дело о правах Царя в церковных делах или о границах этого права, или о правах Церкви на самостоятельное управление, или о принципе церковного устройства, или о правах священника на исповедь прихожан. Это был принцип обратный тому, который усвоили себе представители раскольнической партии, исходившей из канонизации русских церковных порядков и обычаев, как они сложились к половине XVII века. Как в деле церновных обрядов и книг, они канонизировали состояние русских обрядов и книг, как оно составилось в половине XVII века, так в области церковно-государственных отношений они канонизировали порядок отношений, составившийся с половины XV и в XVI веке, когда государство взяло верх над Церковью, когда все высшие церковные чины оказались подданными великого князя и Царя и, будучи ставлены уже не в Царьграде, а в Москве, попали в зависимость от государственной власти. Этот перевес государства был следствием выдающейся роли представителей государственной власти в охране отечественного Православия и нашел литературное выражение в трудах Иосифа Волоколамского, применившего начала библейского теократизма на русской почве, митрополита Даниила и митрополита Макария, усвоявшего ведению царской власти всю полноту проявления человеческой жизни: дела Божеские и человеческия. Задачи государственной власти слились с задачами Церкви, государственная власть, по словам Грозного, имела главной задачей воспитание подданных. Государство стремилось поглотить и то, что принадлежало Церкви. Это было нарушением симфонии и захватом государственной властью церковной компетенции. Усваивая себе в ту эпоху церковные задачи, как их понимала Церковь, государство, однако, уже возносилось над ней. Ведь, если первые поставления митрополитов совершены были над избранниками Собора, подсказанными великим князем, но митрополит Зосима и поставлен и избран был великим князем, митрополит Варлаам (1511 год), Даниил (1522 год) и митрополит Филипп (1566 год) даже просто были назначены Великим князем без всякого избрания архиереями. Такое положение принципиально было недопустимо с канонической точки зрения, хотя фактически могло не ощущаться болезненно, пока носители государственной власти определяли свое отношение к Церкви по существу дела в духе церковном. Однако, уже после суда над Никоном два русских архиерея спохватились, что принципиальное допущение верховенства государства над Церковью опасно, если будущий русский государь будет настроен не церковно, и поняли, что дело, предпринятое Никоном в ограждение от захвата государством церковной компетенщи, имеет коренное значение
— 154 —
для судьбы Русской Церкви. Никон понял это раньше их, еще до вступления на кафедру Патриарха. Никон научился этому не у современных ему греков, а у Святых Отцов Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина и Феодора Студита. Современные ему греки из своекорыстных расчетов напротив поддерживали идею верховенства Царя в церковных делах ради своих выгод, подделываясь под взгляды русской государственной власти.
Церковно-обрядовая реформа Никона.
В нашу задачу не входит изучениe церковно обрядовой реформы Никона, но смысл ее необходимо нам понимать для выяснения с одной стороны изменения взгляда Никона на отношение к греческому элементу вообще, а с другой стороны для оценки силы его волевого и умственного подвига в его деятельности. Дело в.том, что ко времени Никона образовалось между нашими предками и греками различие в обрядах и обычаях церковных, а также и в книгах. «Различия эти, говорит проф. Голубинский («К нашей полемике со старообрядцами» Б. В. 1892), не представляли ничего существенного и важного, что бы касалось веры или составляло нарушение положительных установлений Вселенской Церкви (за одним исключением, прибавка в 8 главе Символа Веры, которая представляла не прибавку в собственном смысле, а соединение в одно место двух разных переводов одного слова — ?????? ). Существование разностей в обрядах и Богослужении у частных Поместных Церквей допускалось в соответствии с преданием, выраженным Святым Папой Григореем Двоесловом в словах: «in una fide nihil officit Ecclesiae consuetudo diversa» (при единстве веры Церкви не вредит различный обычай).
Константинопольский Патриарх Паисий писал Никону: «Ако случится и некоей Церкви разнствовати от другия в неких чинах не нужных и существенных веры, но малых, яко же есть время литургии (о чем спрашивал Никон) и подобных, сие ни единое разлучение творит, токмо егда сохранится такожде вера непреложно, ибо не взять Церковь наша изначала образ сей последования, еже держит ныне, но по малу» и затем, указав на разности Богослужения в древнее время и на производившиеся разделения, заключает: «не подобает убо ниже непщевати яко развращается вера наша Православная, аще един творит последование свое мало различное от другого в вещех, еже не суть существительные сиречь составы веры, токмо да согласят в нужных и свойственных с соборной Церковью». Но в России укоренился твердо другой взгляд на обряд, приравнивавший его по значению к догмату, с допущением лишь одной формы выражения, поэтому разность с греками возбуждала вопрос, которая
— 155 —
сторона православная. При правильном взгляде на обряд исправление не было безусловно необходимым. Рознь с греками в обряде в действительности не мешала быть обеим сторонам православными, но при Московском взгляде на обряд, изменение обряда было ересью, удаление которой было обязанностью Архипастыря. Рознь эта произошла оттого, что с введением книгопечатания у греков было введено одно единообразие в книгах, которого до этого не было при рукописном способе записей обрядов и служб, а у нас другое. Получилось это оттого, что у нас составилось по невежеству ошибочное мнение в XV веке об отступлении современных греков от Православия древних греков, и потому о ненужности следовать за ними, несмотря на то, что на Руси было всегдашнее желание быть в согласии с греками, не только относительно веры, но и относительно обрядов и Богослужения. Пожелание это не оспаривалось и старообрядцами, только они считали истинно православными одних древних греков, а позднейших считали отступниками. Заподозрив Православие греков не на основании каких либо данных действительности, а чисто априорно, предки наши перестали считаться с новыми греческими книгами и обычаями. На Стоглавом Соборе греков не считали обязательным примером, их совершенно игнорировали. Максим Грек вызвал на себя опалу за то именно, что он открыл важные погрешности против греческих книг и через то как бы посягал на веру русских, что они — хранители неповрежденной чистоты Православия древних греков. Когда у нас введено было книгопечатание, то справщики (они же и редакторы) встретили затруднения в приготовлении подлинников для печати, ибо в рукописях было разнообразие. Они, однако, не обратились к печатным греческим книгам, ибо не верили греческим новым книгам. Переписывая книги с одних списков, они дополняли и поправляли копии свои по другим спискам; они не привносили от себя, а брали из тех же греческих книг по своему усмотрению, и при этой выборке получалось разрознение с греческими печатными книгами, ибо с последними вовсе не считались. Таким образом различие в обрядах являлось вследствие нашего нежелания следовать за изменениями греков, якобы потому, что они уже не православны. Последнее мнение имело причиной наше собственное невежество относительно Православия греков. Русские ссылались на Флорентийскую Унию, которая однако не была принята греческим народом, ссылались на власть султана, который, как мусульманин, не мог иметь никакого влияния на вероучение греков. Никон приступил к реформе потому, что изменил свой взгляд на позднейших греков. Он стал
— 156 —
проводить наши обряды в соответствии с ними, когда убедился, что Православие у них не нарушено». Профессор Голубинский говорит, что предисловие к Служебнику 1655 год, где говорится об исправлении книг по древним рукописям греческим и славянским нельзя понимать буквально, а в особом смысле, именно, что рукописи эти свидетельствуют, что древность осталась в печатных греческих книгах, а у нас погрешительные новшества. Он доказывает это и дальнейшим пояснением Предисловия к Служебнику, что исправление сделано через избрание истинного от греческих и славянских рукописей. Собор 1666 года определенно говорит, что это исправление было по печатным греческим книгам. Исправление же по рукописям было абсолютно невозможно. По замечанию Белокурова, справщики при Никоне и не могли исправлять по древним рукописям, ибо из 498 рукописей, привезенных Арсением Сухановым только 7 (3 Евхологии, 3 устава и 1 часослов) были Богослужебного содержания (делопроизводство о Сильвестре Медведеве. «Хр. Чтение», 1885, № 11-12). Все разнообразие обычаев, бывшее до книгопечатания у греков, перешло из греческих книг в славянские; древния рукописи не были согласны между собой, трудно было найти две одинаковые; причина Никоновской реформы в том, что была признана ошибочность мнения об отступничестве греков от Православия. В этой перемене отношения Никона, разделявшего сначала общерусское отношение к грекам, выработанное с XV века, проявилась огромная критическая способность и сила ума для признания основательности доводов и смелость, не смущающаяся перед необходимостью бороться с общим предубеждением. Переубедил Никона и пример Петра Могилы, совершившего исправление в Малороссии по греческим книгам, — также Патриарх Паисий Иерусалимский, приезжавший в Москву (27.1. 1649-10.VI. 1649); в особенности большое значение в перемене воззрений на греков сыграл Епифаний Славинецкий, который приеехал в Москву 12 июля 1649 года. Думать, что греки заражены латинством, было странно, когда Константинопольские ученые в своей борьбе с Унией ссылались на чистоту Греческого Православия. Однако, идти против мнения, установившегося в течение 2 веков, было актом мужества. Никон не один убедился в ошибочности прежнего русского мнения о поврежденности Греческого Православия: с ним вместе и Царь, и царский духовник Стефан Вонифатьев, тот самый Вонифатьев, который собрал вокруг себя круг ревнителей благочестия еще при предшественнике Никона, Патриархе Иосифе, стремившихся к порядку в службе, к введению единогласия, к улучшению нравов духовенства; стремились они к этому наперекор ПатриархуИосифу,
— 157 —
вступили с ним, опираясь на Царя, из за этого во вражду, так что Патриарх Иосиф думал, что его хотят сменить и собирался сам уйти. Среди членов этого кружка был и Никон и разделял их грекофобские мнения в отношении Православия. Стремление к церковнообрядовой реформе явилось, однако, прежде всего не у Никона, а у Царя и Вонифатьева; проф. Голубинский подчеркивает то обстоятельство, что Епифаний Славинецкий, наиболее содействовавший перемене о греках и утвердивший это мнение, npиехал в Москву 12 июля 1649 год, когда Никон был в Новгороде и в Москву приехал не раньше зимы 1649-1650 года. Первый, окончательно расположенный в пользу греков был Стефан Вонифатьев. А Вонифатьев, о перемене взглядов которого в пользу греков члены кружка не знали, был кандидатом их в патриархи, но тот решительно отказался и выдвинул Никона. Никон вступил на Патриаршество уже с измененным взглядом на греков и именно, может быть в виду этого, и был выдвинут Вонифатьевым. Епифаний доказал, что новшества у нас, а не у греков, но говорить об этом явно не допускало Московское самолюбие, и в Предисловии к Служебнику дело представлено так, будто Никон сам увидел в деяниях Собора 1593 год указания на необходимость согласования с обрядами и чинами Греческой Церкви. Во всяком случае, хотя инициатива реформы исходила не от Никона, он взялся ее проводить; это стоило ему разрыва с членами кружка, его выдвинувшего, но оставшегося при прежнем мнении о греках. Это положение еще осложнило реформу Никона, ибо члены кружка — протоиереи были люди влиятельные, и к идейному разногласию теперь прибавились личные обиды, вызванные тем, что Никон перестал с ними считаться и советываться. Это идейное разногласие, происшедшее от различия во взглядах на современных греков, не сразу перешло в открытый раскол, т. е. в формальное отделение от Церкви целого общества, но сразу ухудшило отношения к Никону среди членов кружка, ставших его открытыми врагами. Это обстоятельство особенно оттеняет силу воли Никона, делавшего дело чрезеычайного значения при московских взглядах на церковный обряд. Подобно этой церковнообрядовой реформе, первая инициатива которой исходила не от Никона, и которая его не занимала с 1657 год настолько, что он, может быть, изменил и самый взгляд на обряд и допустил различия форм обряда в самом Успенском соборе, лишь бы выражаемая ими мысль была православна (разрыв с Нероновым и разрешение служить по обоим служебникам) — Никон подверг критике сложившиеся церковно-государственные отношения в свете святоотеческого ученая и, кто знает, не сумел ли бы он провести и этой
— 158 —
реформы, если бы не лишился поддержки Царя, повернувшегося в сторону боярской партии, враждебной Никону. Если бы Царь понял, что Никон, как Патриарх, был лучшей его поддержкой против бояр, то вместе с сим он явил бы силу Грозного Царя, озаренную первосвятительской благодатью при сочетании необычайной силы воли с критическим умом, лишенным предразсудков, и патриотизма, не языческого, а просвещенного Церковью.
Никон не вступил в коллизию с греками из за места Московского Патриарха среди других Патриархов и не противодействовал греческой традиции разсматривать Московского Патриарха на последнем месте среди Патриархов. Эта традиция греческая установилась еще со времен введения Патриаршества на Руси, когда по этому делу был большой спор между греками и русским правительствами. Русское правительство в переговорах с Восточными Патриархами добивалось третьео места, но Собор в Константинополе в 1593 год, руководимый Александрийским Патриархом Мелетием Пигасом, не охотно утвердил даже самое установление в России Патриаршества и категорически отказался признать третье место за Московским Патриархом в ряду других Патриархов. Основная мысль, положенная русскими в депо установления Патриаршества, не нашла себе полного осуществления при его введении. Московское правительство хотело возвышением сана русского Первосвятителя украсить и возвысить русское царство и придать ему значение древнего грекоримского христианского царства. Для полноты учреждения царства необходим был при Царе и Патриарх. Русскому первосвятителю недоставало титула, равняющего его с другими первосвятителями Восточных Церквей, тогда как по реальному значению в церковном управлении он уже успел развить свою власть: выбор епископов зависел от него, его голос имел преимущественное значение на Московских Соборах, и он считался Главой Русской Церкви. С введением Патриаршества предполагалось также дать твердый оплот в русском царстве для поддержки Православия на Востоке: сюда в Россию обращались за милостыней Восточные Первосвятители, сюда же обращались они с мольбой об освобождении своих Церквей от рук неверных. Несоответствие титула реальному значению русского Первосвятителя в своей Церкви и среди представителей Восточных Церквей, носивших высший титул, но имевших меньшее значение в жизни Церкви — было достаточным и церковным основанием для возвышения Московского Первосвятителя в сане, если даже не останавливаться на том соображении, что этот Первосвятитель должен был восполнить полноту русского царства, единственного православного царства во Вселенной. Но греки относились
— 159 —
ревниво к положению своего Первосвятителя, и это сказалось с самого начала введения Патриаршества, когда сопровождавший Константинопольского Патриарха Иеремию в Москву в 1589 году Монемвасийский митрополит Иepoфей (Шпаков. Учреждение Патриаршества в России, с. 288-290) всячески его отговаривал от этого дела; сказалось это и в протесте Мелетия Пигаса против единоличного устройства этого дела и в нежелании дать Патриарху третье место; сказалось это и в готовности Патриархов осудить Никона без настоящего изучения его дела по указанию Паисия Лигарида, заведомо известного им по своей преступности и лживости, ибо они осуждали в его лице действительную силу, могущую возвысить Русскую Церковь. Патриархи, осудивившие Никона в своем письме к Константинопольскому Патриархy, докладывая об его деле, высказывали откровенно надежды на получение прежней свободы с унижением Московского Патриарха и на получение богатой милостыни от Московского правительства за совершение угодного ему дела.
Источник обвинений Никона в стремлении незаконно изменить свое место среди Патриархов.
Приставленный к восточным двум Патриархам, приехавшим в Москву в ноябре 1666 год, митрополит Паисий Лигарид знал, чем возбудить в них ненависть к Никону, и в своей записке, составленной им для освещения этого дела, писал совершенно лживо: «Он (Никон) дерзнул поставить свой трон выше других, стал поражать благодетелей своих и терзать, подобно ехидне, родную мать свою — Церковь. Но Тот, Кто смиряет надменных, развеял, как паутину, его замысл именоваться Патриархом и Папой (?), нарушая должное почтение к истинному Папе и Патриарху Александрийскому, которому принадлежит это титло искони и поныне канонически… И Иерусалимского Патриарха оскорбил он, наименовав себя Патриархом Нового Иерусапима, ибо он безстыдно и невежественно назвал Новую обитель свою Новым Иepyсалимом, забывая, что Софроний разделяет Иерусалим на древний христоубийственный и Новый — порождающий благочестие. Никон хотел подчинить себе и Антиохийский престол (?), где впервые послышалось название христиан, старался обманчивой подписью (?) быть третьепрестольным. Он обидел Вселенский трон захватом престола Киевского сего первопрестольного града, желая, чтобы его поминали так: Божией милостью Никон, Архиепископ Московский и вся Великия и Малыя России Патриарх. Он придумал, что, так как Александрия вследствие обстоятельств опустела и не служит более жилищем Патриарху, и Антиохия тоже распалась, то Патриархи Александрийский и Антиохийский незаконно именуются Патриархами. Таким образом, он по иудейски прикрепил власть к месту, но
— 160 —
благодать Святого Духа не ограничивается местом, но всюду свободно расширяется». Все это-такой вздор, который и не фигурировал даже среди обвинений, представленных самому Никону на суде и очевидно был предназначен представить Никона Патриархам, каких личного врага, для возбуждения их против него: все это делалось Паисием, который по просьбе самих Патриархов был представлен Патриархам для осведомления о Никоновском деле, тайно наедине; и Лигаридом самим это описано в 12 главе 2-ой части его сочинения, напечатанного полностью Пальмером в III, 158.
Мы видели в «Раззорении» действительное суждение Никона о степени Московского Патриарха, и, сколько бы он ни делал для возвышения ее своими трудами, он никогда не сходил со строго канонической точки зрения, что это дело подлежит решению Вселенской церковной власти всх Патриархов Востока, а потому не может быть перерешено властью Царя, как то мечтал Арсений Суханов в своем гипертрофированном понимании царской власти, унаследованном от XVI века, когда совокупность исторических обстоятельств оживила и перенесла на Русь Византийское цезарепапистское представление о царской власти, стоящей над Церковью, представлении особенно сильном не в Византии золотого века Вселенских Соборов, а в Византии эпохи упадка и империи, и святоотеческой мысли. Здесь, в вопросе о степени Московского Патриарха, Никон стал на той же точке зрения независимого от светской власти общецерковного законодательства, которая красной нитью проходит через все его суждения.
Никон и идея III Рима.
Никон восприял мысль о Москве — III Риме, понимая это, как задание для осуществления, а не как уже нечто исполненное. И он пометил в Кормчей известие об учреждении Патриаршества в России, составленное при Патриархе Филарете, где мысль о III Риме выражена совершенно явственно в устах Константинопольского Патриарха Иеремии, говорящего Царю Феодору Иоанновичу: «По истине в тебе, благочестивый Царь, пребывает Дух Святый и от Бога такая мысль будет приведена в дело… Ибо древний Рим пал Аполлинариевой ересью, а II Рим, Константинополь, находится в обладании внуков Агарянских, безбожных турок; твое же великое Российское царство, III Рим, превзошло всех благочестием, и все благочестивые царства собрались в твое единое, и ты один под небесами именуешься христианским Царем во всей Вселенной у всех христиан и по Божественному Промыслу, по милости Пречистыя Богородицы и по молитвам новых чудотворцев Российского царства, Алексия и Ионы, и по твоему царскому прошению у Бога, твоим царским советом cиe превеликое дело исполнится.»
— 161 —
Профессор Николаевский говорит, что в тех случаях, когда приходилось касаться истории учреждения Париаршества в России, определения его прав Восточными Патриархами, pyccкие всегда стремились обставить это определение такими объяснениями, которые должны были примирить его с решимостью Московского правительства удержать III степень для Русского Патриарха и не умалить его перед Патриархами Востока. Именно он указывает на 1) Патриарха Иова, который в своем житии Царя Феодора Иоанновича говорит, что Иеремия нарек его IV Патриархом в церковной Иeрархии, но при этом косвенно дается понять, что четвертая степень, за отпадением Римского Папы, есть собственно третья степень, 2) в летописях Патриаршество русское прямо выставляется, как замена Папы древнего Рима, 3) в историческом известии об учреждении Патриаршества в России, хотя и говорится о предоставлении Московскому Патриарху места после Иepycaлимского, однако прибавляется, что сие сделано «не Российскаго ради патриаршаго престолоумаления яко новопоставлену, но почесть воздающе Иерусалимскому Патриарху ради страстей Христовых.»
Особенно распространено было в хрониках XVII века такое толкование места русского Патриарха в общей пятерице патриарших прав; «Восточные Патриархи грамотами своими укрепиша и вси согласно утвердиша, да будет Московский Патриарх вместо Ветхо-римскаго пятый Патриарх и да имеет достоинство и честь с прочими православными Патриархи на вся веки. Се же по смотрению Божию бысть, да по Христе Главе Церкви изображается аки пять чувства содержимыя наипаче во главе пять Патриархов, им же проображает древнейшего языка греческое слово, знаменующее главу «kapai» внемже К сказует Константинопольскаго, А — Александрийскаго, Р — Российскаго, вместо Римскаго, А — Антиохийскаго и И — Иерусалимскаго» (Из статьи проф. Николаевского об иерархической степени Московского Патриарха»). Мы видели, что к тому же циклу относится и освященное авторитетом Никона, через помещение им в Кормчую, известие об утверждении Патриаршества в России, где проповедуется мысль о Москве — Третьем Риме. Мы видели, однако, что Никон в своем «Раззорении» ставит Московского Патриарха на 5-е место и возстает против идеи заместительства древнего Рима. Это кажущееся противоречие мы готовы примирить именно тем, что Никон разумел под Третьим Римом задание, поставленное Москве, — быть хранительницей и средоточием истинного Православия, а не Православия, преломленного исторической средой и условиями XVI века, где русский обряд церковный занял равное место с догматом веры с утратой того различия между вещами главными и второстепенными, о которых напоминал
— 162 —
Никону Патриарх Константинопольский Паисий в своей грамоте 1655 года. Как высшую инстанцию законодательной власти в Церкви Никон знает Вселенский Собор, затем Поместный Собор, а для суда над Патриархом суд всех Патриархов. Все эти органы выше каждого отдельного Патриарха, и потому говорить о стремлении Никона к созданию какой то единоличной теократии, в которой единолично Патриарх будто бы должен быть верховной властью и стоять выше Царя, уже по тому одному неуместно, что Патриарх нигде у него не мыслится стоящим над Собором, напротив, сам имеет над собой разные виды органов высшей церковной власти. Мы не говорим уже о том, что Никон, ограждая самостоятельность церковной власти в церковных делах, никогда не ставит ее над властью светской в делах мирских.
Отношение Никона к Римскому Папе.
В порядке изложения взглядов Никона на отношение Московского Патриарха к другим Патриархам, остается сказать несколько слов об отношении Никона к папской власти. Казалось бы, излишне об этом и говорить. Никон в 1653 году присоединил к Кормчей статью «О Римском отпадении». Эта статья свидетельствовала о выходе Римскаго Папы из состава пятерицы Патриархов и оставляла место для Московского Патриарха в этой пятерице Никон в 1656 году разбивал иконы латинского письма, предупреждал в 1663 году Царя о том, что Лигарид католик, в 1666 году считал всю Русскую Церковь прираженной к католичеству за молитвенное общение и принятие рукоположений от Лигарида-католика. Но около его имени, по недоразумению, сложилась молва о будто бы внесении им идей папизма в строй Русской Церкви. Что же могло послужить поводом для этого? И что говорит об этом сам Никон? Когда 28 июля 1663 года у Никона в Воскресенском монастыре были Паисий Лигарид и князь Одоевский по делу о доносе, будто Никон проклял на молебне самого Царя, то Лигарид во время допроса сказал Никону:
— Ты мне присылал выдержки из канонов (речь идет о 3, 4, 5 правилах Сардикского Собора, дающих право Римскому епископу пересматривать решения других епископов. Эти правила касаются отношений епископов к Папе Римскому, как Патриарху Запада), а в них есть упоминание о папской юрисдикции. Такое упоминание есть в канонах потому, что Папы были тогда православные, а после они отпали. И ты не прибавил, что в последствии их юрисдикция перешла к Вселенским Патриархам?
— Что же, — сказал Никон, — я папину суду не принадлежу, но почему Папу не почитать за то, что у него добраго? Там мощи Святых Апостолов Петра и Павла, и он служит у их гробниц.
— Но ты знаешь, что мы проклинаем Папу на
— 163 —
Соборах?, — возразил Паисий.
— Знаю, — сказал Никон, —что Папа сделал много худого, а какая правда, что на меня клеветническия письма принимают, а моего оправдания не слушают?» (Гюббенет, т. II, гл. XIV).
Самое большее, Никон мог высказывать в этих словах простое желание обратиться к Собору высшему, чем простой поместный, видя неправедное на себя гонение, и в основание своего права приводил 3-5 правила Сардикского Собора, имея в виду не самого Римского Папу, а лишь свое право на обращение к высшему суду. Лигарид в своем сочинении (Р. III, 70, 71) вступает в полемику с Никоном, как будто тот действительно признавал верховенство Папы и предполагал аппелировать к Папе. Он поучает Никона, что тот должен изследовать деяния Карфагенского Собора, в течение 12 лет выяснявших этот вопрос в сношениях с Римским Папой Целестином, и указывает, что Собор Сардикский был поместный, что привилегии изследовать решения других должно отнести mutatis mutandis к Патриарху Константинопольскому, что наконец Сардикский Собор, будучи поместным только, нарушил правило I Вселенского Собора, который каждому диэцезу предоставляет заботиться о ненарушении своих прав и свободы. Он далее указывает, что напрасно Никон выставляет везде Папскую Церковь, когда русские крещены от Византийских Патриархов, что сам Рим почтен не ради Апостолов Петра и Павла, а ради столичного своего положения, иначе надобно еще больше почитать Ефес ради любимого ученика Иисуса Христа Иоанна и самый Иерусалим, откуда, как из корня своего, вышел Епископат». Однако, вся тирада Лигарида разсчитана, как и все его сочинение (оно составлено непосредственно после низвержения Никона из сана) не на безпристрастное изложение хода дел, а чтобы утвердить Московское правительство и прежде всего Царя Алексея в сознании своей правоты, которого Царь Алексей не имел до гроба. Насколько нелепо приписывать было Никону тенденцию обращения к Папе, видно из того, что не только таких обвинений ему не предъявляли на суде, но даже сам то Никон судился между прочим за то, что на суде обвинял и Царя и всю Русскую Церковь приразившейся к латинству за принятие в свою среду католика Паисия Лигарида. Пальмер пишет по поводу этого обвинения в католицизме Никона Лигаридом (т. I, с. 21): «Paisius of Gaza had already in 1663 spread a report that Nicon had appealed to the Pope, Nicon having really said ironically that so far as Paisius was concerned, one might appeal to his old master the Pope who could tell something about his antecedents» *).
*) Паисий Газский уже в 1663 год распространил сообщение свое, что будто Никон аппелировал к Папе, в то время, как Никон
— 164 —
Также бояре внушали Царю, когда Никон был Патриархом, что ему ничего не остается, как или низвергнуть Никона, или уступить ему Москву, как уступил Константин Великий Рим Папе Сильвестру. Бояре использовали тот факт, что Никон поместил «Дарение Константина Великаго» в Кормчую (которое в глазах Никона являлось нравственным примером для Царя для опредления отношения его к Церкви), как средство убедить Царя, что Никон хочет захватить царскую власть в государстве, подобно тому, как на Западе Папа присвоил себе светскую власть. Нелепые сведения о католичестве или о папизме Никона опровергаются не только его сочинениями, но и всей его деятельностью. Пальмер говорит, что «это равносильно утверждению, что Сократ не грек, а еврей». Не надо забывать, что в католическом учении Папа не является только первым Патриархом, а единственным преемником князя апостольского и его особых полномочий, в силу чего он является самым основанием Церкви, как говорит Phillips («Du droit ecclesiastique» II, 225) «Се n’est I’Eglise qui confere l’infallibilite au Pape; c’est elle qui la recoit de lui, car l‘Eglise repose sur le Pape comme sur son fondement et non le Pape sur l’Eglise».*)
Вот, основная грань между Православием и католичеством, но к ней даже не приближался Никон. Однако, ложная версия о симпатиях Никона к католицизму имела некоторый успех при жизни Никона. Так польские посланники в 1667 году писали в своем докладе правительству своему, что Патриархи призжали в Москву для суда над Никоном, и что они осудили его за благоприятное отношение к Римской Церкви. Иезуиты также распространяли известие, что он примирился с Римской Церковью и умер католиком. Слух этот поддерживался еще существовавшим проектом Симеона Полоцкого при Царе Феодоре извлечь Никона из ссылки на далеком севере и поставить его Папой над 4 русскими Патриархами. Все это, по проекту Полоцкого, должен был сделать Царь Феодор, у которого он был воспитателем, но Никон ничего об этом проекте не знал и, когда жил в Кирилловском монастыре, то не имел ни чернила, ни бумаги, ни общения с внешним миром, как показано в изследовании профессора Николаевского, специально изследовавшего жизнь Никона в период заключения в Ферапонтовом и Кирилловском монастырях с 1666 года до 1681 года.
*) (продолжение со с.163) иронически действительно говорил, что, поскольку дело касается Лигарида, можно бы аппелировать к его старому начальству — Папе, который мог бы сказать что либо и о прежних его дяниях.
*) Это не Церковь даеть непогрешительность Папе, а она сама получает ее от него, ибо Церковь покоится на Папе, как на своем основании, а не Папа на Церкви.
— 165 —
Этот проект обусловливался враждой Полоцкого к Патриарху Иоакиму. Никон совершенно непричастен к этим приписываниям ему католических идей, и его иронические слова Лигариду всего меньше дают основания приписывать их ему. Самая ссылка на 4-е Сардикское правило не означает приемлемости суда Папы; по отпадении Папы его применяли для мотивировки юрисдикции следующего за ним по рангу Патриарха, т. е. Константинопольского. Таковая ссылка на 3, 4, 5 Сардикския правила, дозволявшая епископам аппелировать на местный Собор Папе, была в выписке Никона, посланной им Лигариду 22 июля 1663 года, когда тот приезжал на следствие; Никону Лигарид ставил упрек, что он в выписке не написал, что после отпадения Папы суд перешел к Константинопольскому Патриарху. Митрополит Макарий разсказывает со слов Лигаридовой «Истории Собора», что об этом было обсуждение на Соборе с Царем, что Лигарид докладывал о том, что русские приняли христианство из Византии, «и для всех стало очевидным, что Никон не может обращаться к суду Папы». Лигарид вообще говорил об этом инциденте так, как будто русские не знали о своем крещении от греков, а Никон действительно хотел обращаться к суду Папы. Но Гюббенет правильно замечает, что «если бы это было так, то не было бы оставлено без внимания на суде; соборная Дума собирала сведния о всех винах Никона, и в таком случае решимость его идти под суд Папы была бы поставлена виной, но этого нигде в документах не видно, да и вообще не вероятно, чтобы Никон изменил своему благочестию, отдаваясь на суд Папы». Гюббенет говорит: почему сказал Никон «отдаюсь на суд Папы» не знаем, этого документа нет. Возможно, что он указывал, что будет аппелировать к Константинопольскому Патриарху, относя правила Сардикского Собора, говорящие о Папе, к нему. Между тем этот слух, пущенный Лигаридом, о приверженности Никона к Папе в католической среде, с которой Лигарид имел общени е в Москве, и запечатленный Лигаридом в своем собственном сочинении, положил начало тому искаженному понятию о Никоне, которое перешло в русскую науку. Сочинение Лигарида было одним из первоначальных источников, исходившим от современника и участника дела Никона. Но сначала не была изследована нравственная физиономия составителя этого сочинения, о котором Пальмер, после изследования дела по другим источникам, предупреждает, что ему решительно ни в чем верить нельзя, ни о словах, ни о фактах, не проверив этого из других источников (III, 172 прим. 27). А проверка эта заставила Пальмера испещрить все сочинение Лигарида, переведенное им с греческого языка на
— 166 —
английский, заметками о разных фактических несообразностях. Укажем для характеристики сочинения Лигарида, что там умолчано о подложности его полномочий, что все речи, влагаемые им в уста Царя и бояр, испещрены ссылками на греческих и римских классиков, с которыми ни Царь, ни бояре не были знакомы, там умолчано и о всех тех мерах, которые Московское правительство принимало для достижения нужного ему исхода дела Никона. Лигарид ничего не пишет об арестах свидетелей, благоприятствовавших Никону, о способах освещения дела перед приехавшими Патриархами, о пресечении им возможности в пути от Астрахани до Москвы иметь встречи с кем либо из лиц, не имеющих полномочий от правительства, ничего не писал Лигарид о мнении Иерусалимского Патриарха Нектария в пользу Никона, ничего не писал и о всей той искусственности, с которой было обставлено получение ответов Патриархов на вопросы Московского правительства по его же наущению и под его руководством, как будто все дело имело свое естественное течение без вторжения злой воли, преднамеренности и явной тенденциозности. Сочинение это интересно, как панегирик цезарепапизму, основанный не только на исторических фактах злоупотреблений Византийских императоров, но и на учении языческих римских и греческих писателей, и тем ясно вскрывающий и оголяющий истинный источник этого учения. Однако, католическое освещение, приданное облику Никона, перешло в потомство, и отпрыском его является и то общее суждение, которое высказал С. М. Соловьев в XI т. Истории России: «Ничего так не сердило Никона, как утверждение Стрешнева, что Царь поручил ему надзор над церковными делами и дал ему много привилегий. В ответ на это он высказал свой взгляд на отношение царской и патриаршей власти, взгляд, который не соответствует традициям Восточной Церкви, как они утвердились в русской истории». В это суждение надо внести поправку, что взгляд Никона не соответствует не традициям Восточной Церкви, а тем отступлениям, которые ввел в святоотеческое церковное учение о соотношении властей цезарепапизм, проявлявший себя время от времени в Византийской Церкви и проявивший себя и в Русской Церкви от половины XV века до половины XVII. Никон не принимал утверждения Страшнева, ибо источник церковнаго закона он не мог видеть в царской власти, а видел его в благодати Святого Духа, сказывающегося на церковных Соборах, как тому учила Церковь в лице своих Соборов и Святых Отцов. Упрек в папизме, в смысле ли одобрения папизма на Западе, или в смысле насаждения его в России, не может относиться к Никону. Папизм в католичестве явление сложное
— 167 —
и включает в себе целый ряд элементов.
Католическая идея папства и святоотеческое учение о самрстоятельности церкви.
Сюда входит и учение верховенства Папы над Собором, как оно установлено на Ватиканском Соборе, вопреки опредлению Констанцкого Собора XV века, и учение о косвенной власти Папы в мирских делах, как оно утверждено в Силлабусе ( 24) под угрозой анафемы (среди заблуждений Силлабус в 24 упоминает следующее: L’Eglise n’a pas le droit d’employer la force; elle n’a aucun pouvoir temporel ou indirect» (Debidour, Histoire des rapports de l‘Eglise et de l‘Etat de France, с. 729).*) Сюда входит и учение о светской власти Папы в пределах бывшего папского государства; и учение об его непогрешимости в делах веры и нравов ex cathedra, как предпосылка правильного церковного устройства, является учение о независимости от светской власти высшей церковной власти в церковных делах, но об этой независимости от светской власти в церковных делах учила впервые не Римско-Католическая Церковь после своего разрыва с другими Поместными Церквами, а Святые Отцы и Соборы, издававшие свои постановления по указанию Духа Святого по принципу: «Изволися Духу Святому и нам». Этой независимости учили Апостолы, говорившие, что надо повиноваться Богу более нежели людям, и Тот, Кто сказал: «Аз созижду Церковь Мою и врата адовы не одолеют ю». Вот, единственно этот элемент принципиальной независимости церковной власти от светской в чисто церковных делах, отстоявший себя на Западе лучше, чем в Московской Руси XVII века до Никона, и мог только привлекать Никона и выразиться в его словах: «а Папу за доброе отчего не почитать?» Но это почитание Папы было не за специфически католическое, привнесенное историческими условиями развития Западной Церкви со времен Папы Льва Великого, а за сохранение той христианской истины, что Церковь есть организм самодовлеющий с особыми целями и средствами, с своим законодательством, управлением и судом, не могущий быть подчиненным союзу чисто земному, каковым является государство. Но это учение не специфически католическое, а учение и восточных и западных Отцов Церкви — и Иоанна Златоуста, и Иоанна Дамаскина, Блаженного Августина и Амвросия Медиоланского, и Папы Святого Григория Двоеслова.
Пальмер об идее самостоятельности Церкви и о порабощении Церкви в России.
Относительно Католичества Никона Пальмер пишет (I, 23 с.): «Когда либерализм сбросит существующия преграды и получит религиозную свободу, когда Русская Церковь будет предоставлена собственным
*) Церковь не имеет права употреблять силы; она не имет ни прямой, ни косвенной власти.
— 168 —
ресурсам, подвергнется нападению католиков и раскольников, тогда в поисках прежде всего самозащиты и в особенности против католиков, она сможет открыть, что истинный борец за нее и представитель ее был Никон. Таким образом, возстанавливая канонический примат (Патриаршество) и возвращаясь к почтенному соблюдению канонов в духе Никона, она сможет возстановить его в полноте его мечтаний и вместе с ним продолжать сооружение того великого здания, над постройкой которого он по его свидетельству и с его терпением безсознательно работал; дом с центральной залой, такой просторной и блестящей, что Никон, смотря на нее, не знал, что это было, был поражен удивлением и изумлением. [Это намек на сон, который видел Никон в ссылке. Никон действительно разсказывал, в один из дней поста своей братии: «Представилось мне, будто я нахожусь в каком то обширном великолепно устроенном здании. Сюда приходит ко мне протопоп большого Московского Успенского Собора Михаил и просит у меня благословения на освящение одной церкви. Я вздумал провести его по всем комнатам этого здания. Вот мы прошли с ним две-три комнаты, из которых одна другой лучше и прекрасней, наконец вступили в самую лучшую и остановились изумленные и пораженные ея великолепием. Когда мы удивлялись ея великолепию, вдруг явился перед нами светлый и благообразный юноша и спрашивает: чему удивляетесь? — Как не удивляться такому великолепию, отвечал я. Так знаешь ли, что это за здание? — говорил Никон, — это здание сооружено и украшено твоим терпением, и прибавил; но постарайся скончать свое течение, а ныне говорю тебе, что ты вкусишь своего хлеба». После этого юноша стал невидим»]. Возможно представить такие перемены в мире, которые могут повернуть политику даже русского правительства к вере и благочестию». Под нечестием Пальмер разумеет то порабощение Церкви государством, которое введено Петром и привело православную Россию к тому, что она в управлении церковном следует немецкому образцу. «Православная религия привязана к немецкому принципу светского верховенства, как хвост к хребту собаки» (Пальмер IV Введ. 63). Обратим внимание на то обстоятельство, что связанность одного Патриарха с другим и через то их реальное участие в делах Вселенской Церкви, котораго хотел Никон, само по себе уже дает опору для самостоятельности в церковных делах. Эта самостоятельность на Западе должна была достигаться устройством независимого папского государства и в действительности не достигалась благодаря вовлечению Папы, как светского государя, в общую политику; эта самостоятельность на Руси до XV века достигалась тем, что
— 169 —
ее первосвятитель не был подданным великого князя Московского и зависел от Константинопольского Патриарха, в свою очередь тоже никак не подчиненного Московскому государю. Своим напоминанием о высшей общецерковной власти в виде Вселенских Соборов и общих решений всех Патриархов, Никон указывал на тот оплот, который реально мог быть противопоставлен решениям власти светской, как орган иного порядка, и служить выявлению воли не человеческой, а Божественной.
Об этом источнике забывали те, которые выставляли Московского Патриэрха, как единственно действительного Патриарха при православном царе, и реально всю полноту власти и государственной и церковной вмещали в одного Царя, через то воскрешая древнюю дохристианскую идею Верховного понтифекса. Неприкосновенно и Московское Патриаршество, ибо оно установлено Вселенскими Патриархами в соответствии с 34 апостольским правилом, неприкосновенно и их постановление о том, чтобы, в соответствии с этим правилом, Патриарха все епископы считали своим главой (I, 138), Гарантией неприкосновенности Никон почитал сознание высшим органом государственной власти обязанности почитать каноны Церкви. За их нарушение государство подвергается от Бога несчастьям. В письме к Зюзину, писанном Никоном из Крестного монастыря в феврале 1660 г, он изложил свою точку зрения на последствие непочитания архиерейского чина государями иллюстрацией исторических событий в России: «Добро архиерейство во всезаконии и чести своей, однако надобно попечаловаться о всенародном последнем событии от первых времен поразумев: когда вера Евангельская начала святися и архиерейство честию по царствам благочестивым любопочитатися, тогда и тии паче неблагочестивых почтошася; когда же злоба гордости распространилась и apxиерейская честь изменилась. Увы! Тогда и начало царств ниспадеся». Никон, указывая на историческия события Греции, России и других государств, пишет: «Так и здесь прежде было по Великом Князе Владимире; но сколько зла потерпели князья в разное время, что нельзя на сей малой хартии исчислить; однако, одного довольно к показанию: безвинно Иова Патриарха отставили и еще при жизни его, неблагозаконно Ермогена возвели, — то сколько зла сделалось; всему же истинный свидетель Христос; ибо царство на царство падая, не станет то царство, и дом разделившийся в самом себе не устоит.»
Каноны Церкви не гарантированы в своем исполнении никакой материальной силой, но они — выражение воли Божественного Духа, а «Бог есть Бог отмщения и впасть в руки Бога живого есть самая ужасная из всех ужасных вещей» (I, 161). Это отмщение за неуважение
— 170 —
Божественного строя Церкви может ощутить ряд поколений, ибо сказал Бог народу своему в Ветхом Завете: «Господь Бог твой — ревнивый Бог, посещающий за нечестие отцов детей даже до третьего и четвертого поколения» (V, 853).
Патриарх и архиереи.
Как разсматривал Никон отношения Патриарха к архиереям, и соответствовало ли его мнение тому status, который он застал? В чем заключались права Патриарха по отношению к архиереям и их обязанности в отношении к нему? Как Никон относился к соборному управлению в Церкви? Кто в праве, по его мнению, судить архиереев и кто Патриарха? Вот ряд вопросов, которые возникают, когда мы хотим выяснить общий вопрос о том, что такое был Патриарх в отношении к архиереям. Никона больно затрагивали эти вопросы, ибо в своей борьбе за возстановление иного положения Церкви в Московском государстве, он не был поддержан никем из них, несмотря на то, что к идеям его архиереи не остались безучастны, и два его личных врага, митрополит Илларион Рязанский и митрополит Павел Крутицкий, которым была поручена подготовка его дела к соборному суду над Никоном, в январе 1667 год, опирались на его идеи, когда возбудился пересмотр, ради более точного определения, вопроса о соотношении властей царской и патриаршей, вопроса, по их мнению, невыясненного в патриарших свитках, привезенных другом Лигарида, архидиаконом Мелетием и греком Стефаном из Константинополя в мае 1664 года.
Присяга епископов Патриарху.
Архиереи все приняли сторону бояр в конфликте с Никоном и заслужили горький упрек Никона в человекоугодничестве и нарушении присяги, данной Патриарху при своем посвящении. Он пишет в своем «Раззорении»: «Митрополиты и архиепископы обещали во всем повиноваться Вселенским Патриархам, а затем и нам, своему отцу и тем Святейшим Патриархам, которые будут после нас; обещались ничего не делать по принуждению Царя и Великого князя или синклита бояр и князей и всенародного множества людей, хотя бы угрожали мне смертью, или приказывали мне служить или совершать какой либо епископский акт в другой митрополичьей провинции, кроме моей собственной, или к какой либо другой епархии, кроме той, которая дана мне моим духовным отцом. А если я удалюсь в другую епархию, в какую бы то ни было область, я не буду действовать церковно без приказа моего отца (местного Патриарха, митрополита). Далее обе
— 171 —
щаюсь в том, что, когда буду позван моим отцом и всем Священным Собором, я приду на Собор без малейшего противоречия. Далее обещаюсь и в том, что, хотя бы князья или бояре, или множество народа искали принудить меня, я буду в послушании моему отцу [по церк. иерархии] и всего Священного Собора и Патриархов, которые могут быть после. Далее обещаюсь также, что не приму какого-либо другого Патриарха, кроме Патриарха Святой Восточной Церкви греческого закона согласно Божественных и Св. Апостольских правил и семи Вселенских Соборов. Если же я что-либо сделаю из вышеупомянутого, без приказа и без письма моего отца и нарушу в каком либо пункте что либо из вышеизложенного, то да буду низвергнут с своей должности ipso facto тотчас».
Приведя эту епископскую присягу, Никон говорит, что несмотря на то, что Патриархи, в соотвтствии с Апостольским правилом, постановили быть в Москве Патриарху, которого все епископы должны почитать, как главу, и не делать ничего, выходящего за пределы епархии без его согласия, они преступили свою клятву. Они собрались (1660 год) вместе, не исследовав дела о нашем уходе, и составили Собор во исполнение царского приглашения, вопреки канонам Св. Апостолов, Св. Отец семи Вселенских Соборов, как о том свидетельствует их нечестивое деяние, ибо там ничего не приведено из канонов Св. Апосголов и Св. Отцев, но скомпилировано из других источников вопреки I-му пр. VII Вселенского Собора. И потому все они повинны перед канонами Св. Апостолов, Св. Отцев, перед установлением Св. Патриархов и перед своим обязательством. Нигде в канонах нельзя найти постановления, чтобы митрополиты могли судить даже митрополита, а могут судить только епископа, и тогда их должно быть не менее 12 епископов. Но они совершили своим собранием новый род беззаконий и составили приговор против своего Патриарха. А в их обязательствах еще написано, что они ничего не должны совершать епископского или служить вне своей епархии, хотя бы их принуждали Царь, бояре, и множество народа. Все это хорошо известно самому Царю, всем князьям и боярам, ибо это обязательство обычно дается в присутствии Царя и всего синклита. Сам Царь, соблюдая приличия, не мог посылать им такой грамоты. 11 Антиохийское правило говорит: «Если епископ, священник и диакон сам собою без разрешения митрополита провинции пойдет к Патриарху, то он будет отлучен и низвергнут». А 12 Антиохийское правило: «Клирику, недовольному решением Собора, разрешается просить о созыве большого Собора, но лишает его всякого снисхождения и права аппеляции, если он будет безпокоить Царя своей
— 172 —
жалобой». Из этой длинной цитаты видно, что Никон не допускал вмешательства светской власти в отношения епископов к Патриархy и видел в последнем для них отца-главу, по отношению к которому они связаны обязанностью послушания. От него они получают свое рукоположение, перед ним принимают обязательство являться по его вызову на Собор; он для них необходимый посредник для обращения к государю, без него они не могут делать ничего, выходящего за пределы своей епархии. Но и сам Патриарх связан по отношению к епископам: без их согласия он тоже не может ничего предпринять, выходящего за пределы своей епархии. Он не может и судить их: для этого надо иметь в составе суда 12 епископов; он не совершает и епископских действий в чужой епархии; но он отец отцов, необходимый посредник при передаче им благодати Св. Духа и имеет право надзора за ними. Он имет право учительных посланий не только к пастве своей патриаршей епархии (один образец этих посланий мы видели в одной из библиотек в Европе: это обращение Патриарха Иосифа в качестве верховного учителя), но и ко всему народу. Одним словом, помимо обычной своей епархии, наравне со всеми архиереями, Патриарх имеет особые задачи в круге, возвышающемся над всеми другими архиереями (как бы в другом этаже), где на нем лежит по отношению к архиереям общее руководство, а по отношению к Царю особая обязанность и право по достижению согласования церковной и государственной деятельности в вопросах их соприкосновения, как то мы видели из Эпанагоги, цитированной Никоном.
О двойной хиротонии Московских Патриархов.
Над Патриархом в то время совершалась при вступлении на престол не только интронизация — хиротесия, которая не знаменует собой предоставления особой иерархической степени, а дает лишь особое благословение для прохождения служения, — но и вторичная хиротония, как бы в знак сугубой благодати, призываемой на него. Все русские Патриархи того времени получали двойную епископскую хиротонию, иногда даже тройную, как, например, Патриарх Иов, который вторую получил при вступлении на должность Московского митрополита, а третью при поставлении в Патриархи. Положение Патриарха возвышалось над архиереями не только потому, что его архипастырство распространялось на всю Поместную Церковь, но и из того обстоятельства, что инициатива всех церковных дел исходила от него, от него получала направление, и все они были лучше известны ему, как постоянному участнику всех коллегиальных решений, тогда как архиереи
— 173 —
вызывались на Собор лишь на известный промежуток времени, в известной очереди или просто без очереди, если по делам оказывались в Москве. Особенно возвышалось положение Патриархa потому, что он был при Царе. Ему лучше было известно, на какое содействие может разсчитывать Церковь со стороны гражданского правительства; он был представителем интересов Церкви перед Царем, а перед архиереями являлся не только в качестве их отца-руководителя, но и высшего государственного сановника — участника Боярской Думы и, при известных обстоятельствах, опекуном царских детей, а иногда — и регентом государства.
Централизация церковного управления в Московском государстве.
Необходимо обратить внимание на то, что апостольские правила, устанавливая обязанность подчинения одному из архиереев всех остальных, не стесняли дальнейшего развития этих отношений ни в отношении границ Поместной Церкви, ни в отношении подробностей централизации церковной власти. То и другое устанавливалось уже Отцами Церкви, на Соборах в зависимости от исторических условий. Как известно, в некоторых Поместных Церквах историческое развитие привело к созданию Патриархов над Митрополичьими провинциями, состоявшими из нескольких епархий, а в некоторых Поместных Церквах, как напримр в Александрийской, таких промежуточных инстанций между епископом и Патриархом не образовалось. В частности относительно России надо сказать, что у нас образовалась сильная централизащя с самого начала введения Христианства, и она пережила и Никона. Проф.Николаевский, один из лучших изследователей высшего церковного управления XVII века в России, обясняет это явление из целого комплекса причин. Эта система была принята из Византии, где она выражалась в строгом подчинении низших степеней иерархии высшим, епископов — митрополитам, митрополитов — Патриархам, и в возвышении Константинопольского Патриарха над другими Патриархами. Другой чертой византийского устройства было согласование церковного устройства с гражданским и действование подле власти светской. Те же черты повторились в России, причем самое развитие иерархического строя шло сверху. Митрополиты селились подле Великих князей и отправляли епископов туда же, куда отправляли князей на уделы Великие князья. С возвышением соответствующих княжеств росло и значение митрополитов и епископов. Иерархи поддерживали власть князей и сами опирались на нее. Вместе с централизацией светской власти росла и централизация духовная. Пример централизации подавали и
— 174 —
Костантинопольские Патриархи. Они в управлении Русской Церковью не стеснялись даже канонами, изложенными в Номоканоне, ставили митрополитов в России не только без согласия русского духовенства и князей, но и вопреки им; подобно им митрополиты на Руси ставили епископов, не спрашивая духовенства и князей. Киевский митрополит на первых порах выступал единоличным судьей епископов и удалял их с кафедр без суда, что было совершенно противоканонично. Соборы на древней Руси почти не собирались. Киевские митрополиты весьма недружелюбно смотрели на установившиеся в Ростове и Новгороде обычаи избрания на епископские кафедры лиц при участии местного веча. Но в XVI веке были уже сломлены такие порядки, и централизация Церковной Власти закончилась и вылилась окончательно в определенные формы, начало которым положено было много раньше. Митрополит получает все более сильное влияние на выбор епископов; его лицо все болеe возвышается над епископами уже через самую близость к Великому князю, и через его высокое общественное положение, которое выросло вместе с ростом великокняжеской власти. Уже митрополит Алексий заявлял себя Митрополитом всея Руси, что «он всем христианам обретающимся на Русской земле пастух и учитель, что владыки всей русской земли находятся под его властью и в его воле». В это время епископы все чаще начинают назначаться из Москвы и поставляться по избранию и благословению Митрополита Московского, по совету освященного Собора и по повелению Великого князя.
В половине XV века даже в демократическом Новгороде окончательно утверждается порядок замещения епископских кафедр с устранением от участия в епископском избрании местного клира и мирян: все дело решает авторитетный Собор при митрополите, его воля и влияние Великого князя. В своих исповданиях епископ принимает обязательство во всем повиноваться митрополиту, наблюдать его пошлины в своей епархии, являться к нему на соборы и для суда по первому зову. Епископы величают митрополита отцом, а он их — сыновьями. Когда Полоцкий епископ назвал митрополита Иону своим братом, тот ему написал: «Посуди сам, пристало ли бы нам, митрополиту, писаться братом Свят. Патриарху? Да не будет. Но он волен, хотя и не обязан, писать так нам, своим сынам, когда пожелает. Равно и мы можем писать к вам так, но не вы, наши дети, к нам, разве только увлечетесь гордостью и будете без ума». На Соборе 1564 года Иоанн Грозный стремился возвысить сан Московского Митрополита в виду возвышения собственного сана. Царь
— 175 —
заявляет, что митрополит — глава всем архиепископам и епископам, что его высокопрестольной степени перед архиепископами и епископами почести еще нет». Собор определил новые высшие отличия митрополита: белый клобук с привесками и херувимом, и употребление печати красного воска с изображением Божией Матери и Предвечного Младенца. Митрополит считался «высшим духовным отцом, пастырем и учителем, главой епископов, под властью и в воле которого “всея Русския Земли владыки суть”»; он с половины XV века независим фактически от Константипопольского Патриарха.
Учреждение патриаршества как завершение централизации Церковной власти.
Патриаршество явилось естественным завершением этого внутреннего роста значения Митрополита, находящегося при Великом князе, ставшем ныне Царем, подобно тому, как оно отразило и повышение значения Русской Церкви среди других поместных Церквей. После падения Константинополя Восточные Патриархи уже теряют свой начальственный взгляд на Русскую Церковь и шлют сюда не приказы, а просьбы о милостыни. Русского Царя они называют Вторым Константином, единым Православным Царем, самодержцем христианского мира, своим Государем, просят его быть ктитором Церкви Иерусалимской и Александрийской. Митрополитов русских титулуют всесвященнейшими, а реальное значение последних было выше значения Восточных Патриархов в покоренных турками землях. Все это — и рост внутренней централизации первосвятителя, и рост значения возглавляемой им Церкви среди других Церквей, и отношения светской власти к иерархии — привело к возвышению Всероссийского Митрополита в сан Всероссийского Патриарха.
Поучение Патриарха епископу при поставлении.
Естественно, отношения его к архиереям не могли упроститься, а напротив разстояние между ними скорее еще увеличилось. Епископ не брат, а сын Патриарху. И это запечатлевается в той молитве поучения, которую читает Патриарх над новопоставленным епископом (оно приведено в Актах Историч. т. IV, с. 12, и относится ко времени Царя Алексея Михайловича). «Благоволением Бога Отца Вседержителя и споспешением Единородного Сына Его Господа Бога нашего Спаса Иисуса Христа и содействием Пресвятого и Животворящего Духа и по совету и по повелению благородного, Богом венчанного, благочестивого и христолюбивого Государя нашего и Великого Князя, всея Руси самодержца и по данной нам благодати от Пресвятого и Животворящего Духа, и о
— 176 —
Святом Дусе сыновом нашего смирения Российского государства, и по избрании Преосвященных митрополитов и Архиепископов и епископов и всего освященного Собора, по Святым Божественным правилам избрали есмы тебе… и благословили и поставили на Престол во Святую Соборную Апостольскую Церковь… И ты бы о Святом Духе сыну и сослужебник нашего смирения… молю Господа Бога… и великих Чудотворцев Петра, Алексея, Иону и всех Святых: о вселенском устроении, о мире и тишине и о многолетнем здравии Государя… и блюди убо о Святом Духе и о Христе, возлюбленный сыну нашего смирения, в каковый и коликий подвиг вшел еси. Се тебе великий Корабль Христос Бог поручил есть люди наставляти и правити и ко спасению привести и неверных в православную христианскую веру обращати; да не обленишися никогда же, да не уныеши, да не впадеши в гордостныя стремнины, да не возносишися и да не отягтишися великим попечением величествия… буди же сыну учеников истинный Спасов и подражатель Св. Апостолам».
Причины централизации церковного управления и отсутствие для Патриарха самостоятельной опоры.
При наличии канонического подчинения другие условия способствовали централизации. Вследствие огромных размеров епархии невозможно было собирать требуемых канонами ежегодных соборов. И установился обычай, чтобы епископ давал письменное согласие на все то, что митрополит может сделать с советом ближайших епископов, лишь бы это не было противно вере и канонам. Это делaлo правительство болеe монархическим, чем оно должно было быть по духу канонов. Эти же условия устраняли возможность взаимных бесед и общих действий, и Митрополит Московский, потеряв опору против светской власти в Константинопольском Патриархе, не получал ее и в своих епископах. Близость и непрерывное сотрудничество с Царем возносила Патриарха над епископами, но и ставила одновременно в зависимость от Царя. Пока он в согласии с Царем, он был всемогущ; когда он терял эту опору, он уже нигде ее получать не мог. Получилось, однако, неправильное с канонической точки зрения положение, что Первоиерарх Церкви оказался силен не той силой, которую он имеет, как предстоятель союза особого, с самодовлеющими целями и средствами, а поддержкой силы представителя власти союза иного — государственного. Права Церкви подвергались опасности в том отношении, что защита ее прав, при недостатке общности совета и действий епи