-38-
мог воскресить прошлое по желанию и дать снова Никону титул Великого Государя».
Стремление бояр устранить от Царя советника, сильного умом и энергией.
Бояре вовремя сумели устранить от Царя сильного умом и волей советника и уготовить путь к своему безпрепятственному своеволию, бывшему путеводной нитью и стимулом всей их политики еще при Грозном. Никон отдавал свои силы и на служение государству, в качестве советника государева, но ни откуда не видно, чтобы Никон видел в этой службе Царю неразрывную принадлежность своего сана: ни разу ни в одном из разговоров, дошедших до нас, ни в одном письме или сочинении Никон об этом не упомянул, а, если бы это было, то многочисленные враги его непременно оставили бы об этом память, ибо они всегда изощрялись во всевозможных обвинениях на Никона, к которым он впоследствии оказывался совершенно непричастным.
Разногласие Царя с Никоном в 1656, 1657 год по церковным вопросам.
Но до нас дошли факты его разногласия с царем, начавшагося с 1656 года, и все эти разногласия относились к чисто церковным вопросам, в которых Никон отстаивал свою компетенцию. До нас дошло столкновение Никона с Царем по вопросу о водоосвящении 5 января 1656 года, а также столкновение в 1657 году по поводу назначения в Киев епископа на место умершего Митрополита Сильвестра Коссова. Мы скажем о них после, а пока — о боярах.
Бояре одинаково преследуют гениальных людей не своего круга, попавших к власти: Патриарха Никона, А.Л.Ордын-Нащокина.
Они считали себя прирожденными советниками Царя. Для них Никон был человек из народа, сын крестьянина, выскочка, и потому неприемлем так же, как неприемлемы были у власти люди не их круга. Известно, сколько пришлось потерпеть талантливейшему деятелю этого царствования, боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордын-Нащокину, не отличавшемуся породой. На него роптали бояре за то, что Алексей Михайлович стал с ним часто совещаться. Князь Хованский, бывший после него в Пскове воеводой, разрушил введенное им самоуправление, которое было неприятно боярам, «Воеводам де нечего делать, все в Пскове мужики делаюте», то есть просто воеводам нельзя было брать взяток. Эти воеводы были обычно из бояр или под покровительством бояр. «Если бы я от мира был, мир свое любил бы», — писал Ордын-Нащокин Царю, жалуясь на общее к себе недоброжелателество. «Думным людям противно слушать его донесения и советы, потому
-39-
что они не видят стези правды, и сердце их одебелело завистью». Злая ирония звучит в его словах, когда он пишет Царю о нравственном превосходстве знати сравнительно со своей худородной особой. «Думным людям никому не надобен я, надобны такия великая государственныя дела… У таких дел пристойно быть из ближних бояр: и род великий, и друзей много во всем пространный сиысл имеют, и жить умеют; отдаю тебе, великому Государю, мое кратное целование, за собой держать не смею по недостатку умишки моего» (Ключевский, курс III, с. 438). Судьба Нащокина напоминает несколько судьбу Никона. Поэтому приведем о нем несколько слов из Ключевского (Ключевский, курс III, с. 435). Он был воеводой в родном Пскове в 1655 году. В 1658 году стал думным дворянином, и в 1667 году начальником Посольского Приказа. Он заключал с Швецией Велиасарское перемирие 1658 года, условия которого превзошли ожидания самого Царя Алексея. Он заключал также Андруссовское перемирие 1667 года, положившее конец 13-летней войне. Он вытягал у Польши не только Смоленскую и Северскую землю и Восточную Малороссию, но и из западной Киев с округом. Он знал языки немецкий, латинский, польский. Он был поклонником Западной Европы. Он отрешился от национальной замкнутости и первый провозгласил правило: «Доброму не стыдно навыкать и со стороны у чужих, даже у своих врагов». Приверженность его к западно-европейским порядкам и порицание своих нравилось иноземцам и создавало врагов между своими. Московское боярство его ненавидело, его единственной опорой был Царь. «Перед всеми людьми, — пишет он Царю, — за твое государево дело никто так не возненавиден как я». В его бумагах (Там же, с. 339) найден значителеный запас идей и проектов, которые могли стать и стали надолго руководящими началами внутренней и внешней политики. Исходной точкой его планов было брать образец с запада, но брать не все без разбора. Он хотел согласовать общеевропейскую культуру с национальной самобытностью. Он ненавидел порядки Московской администрации, в которой любят дело смотреть по человеку, а не по делу. Дело в деле, а не в лицах, был напротив лозунг Нащокина. Нащокин почитался великим в деле, ему врученном, дипломатом не только дома, но и у иноземцев. При нем поставлены были вопросы, питавшие вражду с Польшей и Швецией, — о Малороссии и Балтийском море. Вопрос о возсоединении юго-западной Руси с Великоросией он считал неразрешимым для своего времени и потому был сторонником мира и союза с Польшей для прекращения шведских козней. Он хотел, чтобы все православные от Дуная до России бы
-40-
ли под покровительством Московского Царя. В 1667 году он развивал в речи польским послам идею о славе славянских народов, если бы все говорящие по-славянски от Адриатического до Немецкого моря и Северного океана соединились под главенством Польши и России в одну державу. Он мечтал о династическом возсоединении с Польшей под властью Московского Царя или его сына, и в этом он совершал крутой поворот в Московской внешней политике. Нащокин готов был ради союза с Польшей отступиться не только от западной Малороссии, но и восточной. Хотя он устраивал торговые отношения с Персией и Средней Азией, с Хивой, Бухарой, смотрел на Дальний Восток и на Китай, думал о колонизации Приамурья, но прежде всего он думал о выходе к Балтийскому морю ради народно-хозяйственных соображений, а Ливонию приобрести он хотел во что бы то ни стало. Под его влиянием Царь Алексей Михайлович хлопотал о возвращении бывших русских владений от Швеции, о приобретении морских пристаней Нарвы, Иван-города, Орешка и всего течения Невы со шведской крепостью на месте позднейшего Петербурга. Он хотел приобретения Риги ради прямого ближайшего пути в Европу. Он и шел на союз с Польшей, жертвуя чуть ли не всей Малороссией ради отнятия Ливонии, но осуществить его мысль удалось унаследовавшему его идеи Петру. Он вообще во многом предупредил Петра и раньше его высказал идеи, которые тот осуществил и во внутреннем управлении. Он из наблюдений над Западной Европой пришел к сознанию главного недостатка Московского государственного управления — недостатка внимания к развитию производителеных сил страны при эксплуатации народного труда. Поэтому он думал о развитии промышленности и торговли, и ради этого стремился к освобождению промышленного класса от гнета приказной администрации; и в Пскове по примеру Западной Европы ввел городское самоуправление. Его преемник князь Хованский, будучи воеводой в Пскове, отменил его самоуправление ради боярских интересов; впоследствии в 1667 году он провел Новоторговый устав. Нащокин провел мысль об особом приказе для купцов и создал его, как предшественника учреждений Петра. Он же предложил проект военного преобразования и хотел заменить конную милицию городовых дворян, обученных иноземмому строю, ополчением пеших и конных даточных людей. Это — идеи регулярной армии, комплектуемой из всех сословий. Он думал и о флоте на Каспийском или Балтийском море, о переустройстве государственного управления в духе децентрализации. Но ему не удалось, как и Никону, сде
-41-
лать все, что он мог бы, ибо неустойчивый характер положил преждевременный конец его деятельности. В 1671 году он должен был по поручению Царя вести переговоры с Польшей, в которых призван был оттягать у Польши Киев вопреки соглашению, скрепленному год назад его присягой: он не пошел на это и постригся в монахи в феврале 1672 года. В качестве инока Антония до своей смерти в 1680 году он занимался богадельней, устроенной им в Пскове».
Не любили бояре и боярина Зюзина, преданного Никону, который исходатайствовал для Зюзина боярство и милость Царя, которой тот чуть было не лишился на воеводстве в Путивле. «Местничество, — говорит Павлов-Сильванский («Государевы служилые люди», с. 79), объединяло все аристократические фамилии в одно целое, в класс лиц, разместившихся между собою по отечеству и не оставлявших места в своей среде неродословным людям… Устанавливая иерархию родов, местничество вместе с тем закрывало доступ новым родам в среду известных фамилий. Оно имело главным образом значение сословно-оборонителеной системы. Родословная знать не раздвигалась, когда к ней приходили новые люди. Эта система с одной стороны наносила чрезвычайный вред правительству, парализуя все его распоряжения и в мирное и в военное время, ибо связывало правителество в порядке назначения на должности счетами боярских родов о том, кому под кем быть невместно. Эта система настолько связывала даже Царя, что спасителя России в эпоху смуты, князя Пожарского — члена захудалого рода, Царь мог повысить против его отечества лишь искуссным обходом местнических счетов, но и личность царская должна была уступить перед Салтыковым, одним из высших членов местнической лестницы» (Павлов-Сильванский, там же, с. 157).
Разинский бунт 1671 года — результат хищничества воеводских дьяков, но и он не вразумил боярства. Через 10 лет бояре составили проект, когда возбужден был вопрос об отмене местничества, по которому в Великом Новгороде, Казани и других областях должны были быть царские наместники «великородные бояре» вечно и носили бы титла тех церств, где кто будет; это было бы возрождением уделов под новым названием, и самая наличность такого проекта есть оправдание мудрой, обдуман
Никон в качестве Государственного советника сдерживал боярство, как раньше сдерживал его Грозный и Патриарх Филарет, советник Царя.
ной правительственной политики Грозного, направленной к объединению Государства и к обузданию боярства, политики, которую по отношению к боярству в качестве Государевых советников в известной степени
-42-
продолжали и Патриарх Филарет и Патриарх Никон. Что Никон сдерживал боярство, видно из того, что стали делать бояре, когда Никон лишился влияния в государственных делах: примеры местничества мы привели, последовало непомерное увеличение членов в Боярской Думе при Феодоре и, наконец, проект раздробления России. Всякие стремления к улучшению в государственной жизни всегда натыкались на косную, неподвижную, омертвелую группу боярства, и Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, человек живых стремлений и улучшений новых путей во внешней политике, задыхался от интриг, ковавшихся против него, многократно писал об этом Царю и горькими жалобами просил Царя освободить его от службы, и кончил жизнь свою добровольным уходом в монастырь. Против Никона из среды стараго родовитого боярства, считавшего
Боярския фамилии, давшие главных врагов против Никона. Двор Царя. Нравственные качества врагов Никона.
только себя прирожденными главными советниками Царя, особенно выступали князь Никита Иванович Одоевский. стоявший одно время во главе Монастырского Приказа и проводник цезарепапистской системы Уложения в жизнь, и князь Алексей Никитич Трубецкой, стоявший в 1647-1663 годы председателем Сибирского Приказа. Боярство, ослабленное смутой и убылью родов, с XVII века было пополнено новыми родами, которые уже не могли говорить: «Царь жалует нас поместьем, а не отчеством», ибо были возвышены царской властью и всем обязаны ей; получая службу и награды от милости Царя, они уже не могли считаться наследственными советниками Царя по праву рождения и имели влияние в силу родства или свойства с Царем через царских жен: это Стрешневы, Милославские, позже Хитрово, Нарышкины, Матвеевы, Апраксины. Никону пришлось встретиться с первыми тремя фамилиями, особенно с дядей Царя Алексея Михайловича, Семеном Лукьяновичем Стрешневым, а из Милославских к нему враждебна была сама Царица Мария Ильинишна и ее отец Илья Данилович, и ее двоюродный брат Иван Михайлович. Все это — советники Царя уже по праву родства с Царем. Из Стрешневых Иван Феодорович был председателем Монастырского Приказа и Челобитного в 1657-1661 и в 1660-1667 годы, а Семен Лукьянович Стрешнев председателем Литовского Приказа. Милославский был временщиком и не малую роль сыграл в народном озлоблении, приведшем к бунту 1648 года. Милославские историками характеризуются как люди злые, своекорыстные, хитрые и мелкие, эгоистичные, властолюбивые; все это были люди, стоявшие так или иначе у кормила правления. Вся сила зла была в
-43-
Илье Даниловиче Милославском, поддерживаемым у власти влиянием Царицы Марии Ильинишны (Пальмер, т. V, с. 923). Об Илье Даниловиче Милославском англичанин Коллинс, который был придворным доктором Царя Алексея Михайловича после 1660 года в течение семи лет, пишет, что он очень способный, деятельный, с мускулами как у Геркулеса, но жадный, несправедливый, безнравственный, больше боялся, чем любил Царя, который однако после бунта в июле 1662 года, причиненного своеволием и засилием семьи Милославского и других, показал к нему неблаговоление. Похожи были на Илью Даниловича и его племянники, Иван Михайлович и Иван Богданович. Ничего хорошего о них не говорит и Соловьев. После смерти Ильи в 1668 году представителем связи фамилии со двором оказался Иван Михайлович, на время второго брака Царя удаленный в Астрахань воеводой. Царь Алексей, умирая, боялся за судьбу второй семьи, чувствуя опасность от коварной и злобной природы Ивана Михайловича Милославского. Богдан Матвеич Хитрово был, по разсказам Коллинса (V, 205), человек совершенно безнравственный: «Однажды утром его жена была найдена мертвой в своей постели. Так как его измены были общеизвестны, и ревность его жены стала для него обременением, то эта неожиданная смерть причинила много слухов и подозрений среди народа». Коллинс говорит, что «Царь понудил его жениться и оставить порочную жизнь, которую он вел с польскими непотребными давками, под угрозой лишения его места при дворе».
Михайловский, описавший жизнь Патриарха Никона, говорит, что двор и правителество при Алексее Михайловиче были многочисленны: было 11 бояр ближних, других бояр 69, окольничих 90, думных дворян 37, дьяков 11, но в деле Никона мы встречаем постоянно одни и те же фамилии: Стрешневых, Милославских, Одоевскаго, Долгоруких, Трубецких, Салтыковых, Ромодановского и дьяка Алмаза Иванова, то есть как будто заговор против Никона был составлен из родственников Царя (Стрешневы и Милославские), бояр Монастырского приказа (Долгорукий и Одоевский) и тех из бояр, которые были оставлены Царем на время Польского похода, или же имели в семействе духовных детей протопопа Авакума. К ним надо присоединить еще Хитрово и Морозовых, как тесно связанных с Милославскими. Морозов был воспитателем Царя в юности и его главный министр и советник по восшествии Алексея Михайловича на престоле; он женил Царя на Марии Ильинишне Милославской и сам женился на ее сестре Анне Ильинишне; Милославские были обязаны ему своим возвышением, также и Хи
-44-
трово, мать которого была у Морозова в семе кормилицей. «Так как Морозов, — пишет Пальмер (IV, 316), — не был безукоризнен и в общественном отношении, то такие испорченные и дурные люди, как Милославский и Хитрово, которых он возвел к власти, и другие, которые стояли наравне с ним по рождению, как Трубецкие, Долгорукие и Хованские, или по родству с Царем, как Стрешневы, не боялись ни немилости, ни наказания за свои злоупотребления и тиранство благодаря ему». Морозов не мешал врагам Никона, и они считали его на своей стороне. Перед смертью он, видимо, чувствуя, что Никон может быть им обижен, просил через Царя у него прощения, хотя открыто он никогда не выступал против Никона. Никон его охотно простил (1661) и даже предлагал его похоронить в Воскресенском монастыре (IV. 319). Также охотно простил Никон и Стрешнева (весной 1665) за 2 1/2 года до смерти последнего, за кощунство с благословением, как вообще он охотно прощал (IV, 660), когда прощение испрашивалось (также и Иваном Нероновым). Вся эта компания людей непрерывно интриговала против Никона, заслонившего от них возможность безраздельного влияния на Царя. «Царь, — пишет Пальмер (V, 924), — поддержал нечестие и несправедливость, в лице Ильи Даниловича Милославского и других связанных с ним, против Никона, но зато это нечестие в лиц Ивана Михайловича влоследствии повернулось против его второй семьи или, вернее, против него самаго в лиц Нарышкиных».
Всякое предпочтение Царем Никона существенно их стесняло. Исключая Царицу Марию Ильинишну, симпатизировавшей расколу, в частности заступавшейся за протопопа Аввакума перед Царем и устраивавшей ему за него сцены, как об этом пишет сам Аввакум, все это, мы видим, были люди не идейные, а отстаивавшие просто свое положение, удовлетворявшее их или корыстолюбию, или честолюбию, или властолюбию, искавшие ceбе союзников даже в рядахь старообрядце в, которым не сочувствовали в их деле, не погнушавшиеся водительством запрещенного Митрополита Паисия Лигарида, — и все это для того, чтобы свалить Никона.
Причины боярской нелюбви к Никону, заключавшиеся в характере Никона, а также из-за войн.
Конечно, в свойствах характера Никона были некоторые черты, которые ущемляли их болезненное самолюбие при полной их недуховности и еще более одиозным для них делали временное возглавление государства Никоном на время отсутствия Царя. Мы не говорим уже об упоминавшихся у Павла Алеппского ожиданиях бояр на приеме Никона. Но трудно представить, как бы
-45-
могло быть иначе, как мог бы Никон удовлетворить их немедленно при приемах, когда вообще трудно представить, откуда он доставал время для всех своих дел. Мы видели, что он почти ежедневно принимал участие в церковных службах. У него в палатах было 7 церковных приказов, которые, и управляли, и судили, и ничего не могли сделать без его утверждения. Одновременно Никон, в годы пребывания Царя на войне, проводил церковный реформы на соборах 1654-1656 года, переписывался с Константинопольским Патриархом, исправлял книги и обряды, работал в патриаршем архиве, фактически руководил набором и отправкой войск, снабжением его оружием и припасами, посылкой подкреплений, отдавал сам распоряжения по борьбе с чумой, дважды посетившей Россию в 1654 и 1655 годы, спасал от чумы царскую семью; одновременно со всем этим нес борьбу со старообрядчеством, уже после собора 1654 года обнаружившего сопротивление. Понятно поэтому, что Никон имел время только на то, чтобы отдавать распоряжения боярам по текущему управлению без особой учтивости; к тому же он заменял Царя.
Конечно, это оскорбляло самолюбивых прирожденных и родственных советников Царя. Мало того, есть данные, что боярам не совсем нравилась и политика Никона относительно присоединении Малороссии, влекшая за собой войну с Польшей. Так у Гюббенета приводится случай, когда один архимандрит Константинопольского Патриарха писал в Москву из Ясс в 1663 году, называя Никона вторым Златоустом, что «Царь его любит и жалует и приходит к нему по ночам для беседы; бояре же отстраняют Никона за то, что он настаивает, чтобы Царь шел на войну против татар, которые полонили множество москвичей и казаков, но это боярам не нравится, ибо они привыкли проводить болеe спокойную жизнь в Москве». Это одно письмо не было бы доказательным, но мы знаем, что сначала вплоть до 1653 года бояре противились присоединению Малороссии, не желая войны с Польшей.
Но мы хотим сказать еще о других свойствах Никона: он был необыкновенно прямолинеен и суров в обличениях. Боярам приходилось выслушивать от него публичные упреки. Иногда они подвергались им от него в Думе, как от архипастыря, то за то, что у такого-то боярина Никон увидел икону латинского письма, то за невыполнение церковных обрядов, то за то, что в таком-то боярском доме появился орган, то за несоблюдение постов. Будучи неумолимо строг к себе, Никон боролся с последствиями знакомства боярства с чужеземными порядками во время Польской войны, ко
-46-
тopoe разрушало цельность московского быта и создавало легкомысленное отношение к уставам Православной Церкви. Никон требовал соблюдения правил об исповеди и Святом причащении, и вообще боролся за соблюдение в жизни всех правил христианского благочиния и поведения, как в общественном, так и в домашнем быту. Но он никогда не щадил в своих обличениях ни сана, ни звания, открыто возглашая имена провинившихся и в Церкви, и в Боярской Думе. Преследуя высокую цель воспитания людей в духе церковных требований и не ища своего, Никон однако натыкался на озлобление, возраставшее с одной стороны от непримиримости Никона, а с другой — от возрастания духа распущенности и ослабления сознания Христианских требований в жизни; смутное время оставило больше следы в этом отношении и создало тип князя Хворостинина, который отрицал Воскресение мертвых, необходимость поста и молитвы, людей своих не пускал в церкви, сам на страстной неделе 1622 года «пил без просыпу», ел мясо, не был в церкви на Пасхе. С этим типом встретился и Никон еще тогда, когда он в сане Новгородского митрополита ездил за мощами Святителя Филиппа. Мы цитировали его инциденты с Одоевым и князем Лобановым-Ростовским в виду отказа их поститься и говеть: для Руси XVII века вольномыслие при поездке с митрополитом за святыми мощами должно было казаться едва ли не отпадением от Православия и не такому ревнителю строгой жизни, как Hикон.
И сам Царь писал об этом Никону: «Ведомо нам учинилось, что многие дворяне и всякие служилые люди, которые посланы с вами, в великий пост не постились и не с благочестием едут. И тебе бы, богомольцу нашему, заставить их в Петров пост и в Господень пост говеть, а которые начнут ослушаться, тех по правилам Святых Отец запрещать и разрешать, зане от Бога на тебя та власть положена, и на всякое благочиние приводить». Надо думать, что настроение, проявленное Лобановым-Ростовским и Одоевым, было не единично. «Царь выдал нас своему митрополиту», — шептались бояре.
Как в государственной жизни Никон стремился к оцерковлению закона, так и в жизни общественной он проводил те же требования: надо быть христианами не на словах, а на деле, и послушание церковным законам и уставам он ставил на первом месте. Он сам подавал пример проведения в жизнь церковного устава и в храме, и в домашнем быту, дисциплинировал духовенство, и, встречая здесь противоречия духа века, всю надежду возлагал на помощь свыше.
-47-
Перенесение в Москву мощей Святителя Филиппа, как средство борьбы с духом века, и средство искупить вину царской власти перед митрополитом Филиппом.
В виду того значения, которое играет всегда пример свыше, Никон хотел всенародно, пользуясь своим влиянием на Царя, показать, какое почитание оказывает сама царская власть высшим принципам жизни в лице тех, кто показывал пример служения им. Святитель Филипп, митрополит Московский, погибший от Грозного Царя, был особенно почитаем Никоном, как жертва насилия за стойкое отстаивание христианской правды, и Никон задумал совершить перенесение его мощей из Соловецкого монастыря в Москву. Его любимый святитель, которому он потом строил церкви (и в Иверском монастыре, и в патриарших палатах), являлся для него путеводной звездой и духовным укреплением в борьбе с духом века, в борьбе, которую надо было начинать в верхних слоях при дворе и притом покаянием. Этим публичным почитанием памяти святого одновременно воскрешалось и уважение к первосвятительскому сану, который носил Святитель Филипп, и который он воплощал, как назидательный пример правды и святости. И вот, при стечении народа в церкви Соловецкого монастыря, Никон от лица Царя читал перед гробом святителя покаянную речь, чтобы смыть с царской власти тяготевшее на ней преступление, подобно тому, как перед перенесением мощей Святителя Златоуста говорил речь Император Феодосий. Профессор Николаевский полагает, что Царь этим перенесением мощей хотел ослабить тяжелое впечатлвние от государственных мер в отношении к Церкви, введенных Уложением. В феврал 1652 года состоялись соборные совещания о перенесении мощей, а 17 февраля 1652 года Царь слушал панихиду по Иоанне Грозном, от имени которого он молился к мощам Митрополита Филиппа. Эта царская грамота вручена была Патриарху Никону при его отъезде. Но можно усмотреть и другую идею в перенесении мощей, если вспомнить, какое значение придавал Никон греху и в частной, и в общественной деятельности. А потому в искуплении греха, совершенного по отношению к Митрополиту Филипппу, он мог видеть главное средство для достижения благополучного царствования своего друга и Царя. Вот эта речь, взятая из статьи проф. Николаевского «О перенесении мощей святителя Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву: «Ничто так не печалит моей души, пресвятый владыка, как то, что Ты не находишься в царствующем нашем граде Москве и в соборной церкви Успения Богородицы вместе с бывшими до тебя и по тебе святителями, чтобы совокупными вашими молитвами Святая Соборная Апостоль
-48-
ская Церковь и вера Христова пребывали неподвижной, и стадо вашей паствы оставалось ненаветным от гибельных волков; и мы крепки не своей силой и многооружным воинством, но вашими святыми молитвами. Второе молю тебя и желаю пришествия твоего сюда, чтобы разрешить согрешение прадеда нашего Царя и Великаго князя Иоанна, совершенное против тебя неразсудно завистью и несдержанной яростью. Хотя я и неповинен в досаждении тебе, но грех прадеда постоянно убеждает меня, приводит в жалость и мучит мою совесть, что от изгнания тебя до настоящаго времени ты вдали от твоей святительской паствы. Потому преклоняю сан свой царский за согрешившаго против тебя, да отпустишь ему согрешение своим к нам пришествием, да уничтожится поношение, которое лежит на нем за твое изгнание; пусть все уверятся, что ты примирился с ним. Умоляю тебя и честь моего царства преклоняю перед честными твоими мощами и повергаю к молению всю мою власть, приди и прости оскорбившаго тебя напрасно; он раскаялся тогда в содеянном грехе, и за его покаяние и за наше прошение приди к нам. Оправдалось на тебе Евангельское слово, за которое ты пострадал, что “всякое царство, разделившееся на ся, не станет”; теперь и у нас нет прекословящих тебе, нет ныне в твоей пастве никакого разделения, но все единомысленно просим и молим тебя: приди с миром во свояси, и свои тебя примут с любовию».
Напрасно Никону ставили на суде упрек в унижении царской власти, будто бы заключавшемся в этой речи; эта речь стремится поднять царскую власть на ту высоту, которая не боится самообличения и в раскаянии видит средство очищения духовного. Она вытекала из Никоновского миросозерцания, в котором центральное значение в причине всех несчастий и личных и государственных отводится греxy личному и общественному. Это несчастие может поражать, как видно из постоянных Никоновских грозных предостережений, не только виновного, но и его потомство и целое государство, если виновником греxa — правящая власть. На этом пути нельзя обойтись без самообличения и покаяния всенародного, иначе не будет и искупления греха. И вот Никон предпринимает от лица Царя это покаяние, выступая по отношению к Царю, как отец, его молитвенник, покровом своим ограждающий его и его царство от бед. Однако такие призывы к самообличению и обличению понимались нередко как обида самолюбию, и Никону пришлось в заключение своего «Раззорения» выяснить различие между дерзостью и дерзновением. Так как во всяком обличении, хотя бы оно
-49-
обращалось на архипастырское рвение к уничтожению греха, при том непомерном самолюбии и самопочитании, которое было среди боярства, можно усмотреть обиду, то Никон так и протестовал против статьи Уложения, которая грозила наказанием за безчестие словом, ибо при растяжимости понятия «безчестие» эта статья препятствовала обличительной деятельности Церкви. Когда Царь был в духовном единении с Никоном, то он поощрял его в его архипастырских заботах, и потому, когда поступила к нему жалоба от Одоева и Лобанова-Ростовского на строгость Никона в требовании постов и исповеди, он писал Никону свой совет, вышеприведенный нами. А князю Хованскому, возглавлявшему боярскую свиту, Царь писал: «А тебе боярину нашему от великого дурна их унимать и велеть ехать в благочинии, а не со смехом; зане же и к нам, земному Царю, едут со страхом и трепетом, а то колеми паче подобает ехать к такому великому светильнику со страхом и трепетом». Когда Царь проникся больше мирскими интересами и настроениями, то и он стал склонять ухо к Никоновским врагам, усматривавшим в обличениях Никона превозношение.
Трудность Никоновского пути к Святой Руси для бояр, недуховно настроенных.
Людям, мирски настроенным, Никон был тяжел; его идеал Руси кающейся, Руси, себя бичующей за свои грехи, Руси настолько проникающейся интересами духовными, что в ней сами административно политические подразделения государства мыслятся болеe под религиозной формой, чем под юридической. «Киев блажит свв. Антония и Феодосия Печерскаго, Москва Святителей Петра, Алексия и Иону; и Великий Новгород блажит Варлаама и Михаила, юродиваго Христа ради, Смоленск князя Феодора, Ростов — Леонтия, Игнатия, Исаию, Вассиана и Ефрема, Вологда — преподобного Дмитрия, а мы устюжане блажим Прокопия Устюжскаго, имеем его стражем и хранителем отчизны нашей Устюга», — так писали устюжане (Пр. Соб. 1863, 1). Этот идеал, взятый не в его отвлеченном изображении, а в самой действительности, требует непрерывного героического подвига над самим собой, непрерывного самораспинания, отсечения своих собственных страстей, и для принятия требует такого непрерывного духовного подъема, что не боярской среде XVII века, приразившейся в эпоху смуты и войн нравственной распущенности, с ее единственным культом родовой чести, можно было подняться в жизни своей до такого трудного идеала. А Никон требовал его проведения и в государственной жизни, и исполнении правил церковных, и в частной жизни, и в государственном законо
-50-
дательстве ставил условием своего патриаршества, ибо без этого «мы только на словах христиане». «Не слушатели, а исполнители законов спасутся». «Церковь не стены и храм, а правило Церкви», — вот основа Никоновского миропонимания.
Никоновские требования церковной самостоятельности задевают бояр. Главная причина вражды на Никона — боярству нужен Царь слабый, послушный,а не дополняющий себя в сильной личности.
Естественно, эта среда стала своей враждебной Никону, ибо всей своей личностью он представлялся ей живым укором. К тому присоединилось и то, что Никоновские требования церковной самостоятельности наносили ущерб боярскому властолюбию через изъятие подсудности духовенства Монастырскому Приказу, где сосредоточивалось боярское управление и суд над Церковью. Боярские притязания облеклись в форму отстаивания прав самого Царя по цезарепапистской теории Паисия Лигарида, но в основе своей бояре мало думали о Царе, ибо во многих своих обвинениях Никона бояре, как мы увидим, задевали не меньше, чем Никона, самого Царя. Боярам нужен был слабый Царь, при котором они могли бы быть главной политической силой, но Царь, которому помогала такая сильная личность, как Никон, который к тому же проводил свои идеалы Святой Руси, не мог быть приемлем для боярских вожделений и их понятий о своем праве быть прирожденными советниками Царя. Чтобы иметь нужного им Царя в лице Алексея Михайловича, им надо было устранить того, кто своими качествами дополнял то, в чем нуждалась царская власть, а не окружающее ее боярство. Никон сам не вел политической борьбы с боярсгвом, которая бы подрывала права боярства, но своей необыкновенно одаренной личностью он сводил ничтожное перед ним боярство ко второстепенному значению при Царе. Могло ли гордое боярство ему это простить? Нет. А Никон был прямолинеен, он совершенно не знал того, чтобы на интригу отвечать контр-интригой; и в своих идеалах он был непоколебим, положил всю надежду на клятву Царя и бояр перед тем, как согласиться на патриаршество; но клятва не могла сдержать начинавшегося в обществв отчуждения от Церкви в жизни; почитание Церкви оставалось, но больше внешнее, а не в стремлении пронизать все отправления жизни церковным принципом. Никон начал с Царя, но это не удалось, и Никон в сокрушении писал в «Раззорении», что Царь его не понял.
-51-
Стремление Никона ввести церковность во все жизненные отношения. Он начинает с Царя.
Никон хотел, чтобы тот, кто стоит во главе народа и являет живой пример, был образец смирения, а не гордости, чтобы не навлечь на царство тяжелых посещений Божиих; а сам цезарепапизм разсматривался Никоном как грех, за который неминуемо должна быть расплата, как за забвение заповедей Божиих. Сама царская власть имеет ценность для государства, пока ее представитель угоден Богу и не попускает отступления. «Многие Царю говорят: “Ты Бог земной”. И Царь не запрещает им так говорить и ему самому и другим. И Патриарх Никон говорил Царю, когда был на кафедре в Москве, и писал после, когда оставил Москву, чтобы он запретил на будущее безумцам величать себя Богом. Но Царь молчал… а что такое Царь? Прем. Сына Сирах. 10:12-17 говорит: и вот, ныне Царь, а завтра умирает. Когда же человек умирает, то наследием его становятся пресмыкающиеся, звери и черви. Начало гордости — удаление от Господа и отступления сердца его от Творца его, ибо начало греха — гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзость; и за это Господь посылает на него страшные наказания и в конец низлагает его. Господь низвергает престол властителей и посаждает кротких на место ихе». Гордость в Царе, как грех, есть катастрофа для Царя и его царства. Он цитирует из пророка Исайи (14:13-14) о Навуходоносоре, Царе Вавилонском, который возомнил себя, подобно Всевышнему, цитирует из пророка Иезекииля слова, обращенные к начальствующему в тюрьме (Иезек. 28:19). Так. говорит Господь Бог: «за то, что вознеслось сердце твое и ты говоришь: я Бог, и будучи человеком, а не Богом, ставишь ум твой наравне с умом Божиим… Я наведу на тебя иноземцев, лютейших из народов, и они обнажат мечи свои против красы твоей мудрости и помрачат блеск твой. Скажешь ли тогда перед твоим убийцей: “Я Бог”, тогда как в руке поражающего тебя ты будешь человек, а не Бог». Напомнив из Деяний апостолеских (12:21-23) о смерти Ирода, Никон указывает, что в проявлении гордости Царя, захватывающего Церковь, (то есть ее законодательство, управление) есть признаки наступления последних дней мира и цитирует апостола Павла (2 Фес. 2:4) о человеке греха, который превозносится выше всего, называемаго Богом или святыней, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога». Цезарепапизм есть высшее проявление превознесения человеческого “я”, и психологически вполне было приемлемо для бояр, как орудие против православного понимания царской власти Нико
-52-
ном. В другом месте Никон с горечью сетует, что духовное понимание назначения царской власти и тяжелые последствия от превознесения и гордости Царь не усвоил. Он пишет: «и те гордые люди, которые теперь нарушили границу, присвоив себе честь и славу Бога, попрали своими ногами и под ногами своей лошади и своего орла (намек на рисунок на Острожской Библии, напечатанной в мае 1663 года) пророческия тайны и град Великого Царя (Церковь). <…> Бог познается в Своих тяжелых посещениях. Бог познается в исполнении суда. Делами рук Своих Он схватывает грешников. Но Царь не хотел этого понять. Неть, он не хотел этого понять». Никон не искал для себя никакой власти, в чем обвиняли его бояре, но убежденный, что от вторжения в Церковь грозит гибель и царству, он, как древний пророк, обличал и Царя за этот захват, и окружавших его бояр за забвение церковных правил и в государственной и в частной жизни. Но
Судьба Никона — судьба древних еврейских пророков.
когда же обличители были приятны обличаемым? И с Никном совершилось то же, что сталось с древними пророками, из которых одних убивали, других побивали камнями и гнали. Вот причины гонений на Никона: они в психологии чванливого, ревнивого к власти боярства, гордого и неспособного в этой гордости подняться до тех идей Святой Руси, которым служил Никон и словом и делом. А народ любил Никона как выразителя своих идей; позже мы приведем свидетельства этой любви. В Царе же перемена к Никону пришла постепенно.
Неправильное понимание Соловьевым Никона и его идей.
Историк С.М.Соловьев, совершенно неправилено, по нашему мнению, осветивший образ Никона как самолюбивого, гордого, властолюбивого человека, под влиянием свидетельств его врагов: Лигарида, князя А.Н.Трубецкого, Неронова, которых он цитирует, нам кажется, правильно осветил перемену в самом Царе. На основании свидетельских показании врагов Никона Соловьев не мог уяснить личности Никона; он пишет (т. XIII, с. 141): «Обилие материальных мирских средств и заключает в себе причину падения Никона, который, как человек плоти и крови, не выдержал искушения, прельстился предложением жертв и пал. Никон позволил себе принять роковой титул «великого государя», то есть главного хозяина, правителя страны, титул, не могший иметь никакого отношения к значению Патриарха, титул, указывавший прямо на двоевластие, на то, что два хозяина в доме, и влекший необходимо к столкновению между ними, тем более, что
-53-
Никон по природе своей не мог быть только титулярным великим государем. Патриаршество, его высокое назначение стало для Никона на втором плане, он бросился на мирскую власть, захотел быть настоящим великим государем, настоящим, законным, — и проиграл дело».
Вся эта характеристика есть повторение боярских взглядов на Никона, внушаемых боярами Царю, но от действительного Никона безконечно далека. Никакого двоевластия в государстве не создавалось. За исключением того времени, когда Никон был регентом государства по поручению Царя, он был только влиятеленым советником Царя; титул «великого государя» был титулом, пожалованным Патриарху в государственной сфере, как первому сановнику, оказавшему огромные услуги государству и Царю, и оставался только титулом. А близость Патриарха к Царю, установленная по чину, была не установлением другой власти в государстве рядом с царской, а символом тех идей, которые были положены в основу государственной власти в Московской Руси, стремящейся к правде и святости.
Петр I, как пред¬ста¬ви¬тель идеи омир¬ще¬ния гocyдар¬ст¬ва в про¬ти¬во¬по¬лож¬ность идее оцер¬ков¬ле¬ния.
Когда Петр I указывал в Духовном Регламенте на то, что этот [титул] «великий государь» вносит двоевластие, то он был неискренен, ибо на опыте знал, что он мог третировать Патриарха Адриана, но ему противен был сам институт патриаршества, как символ других основ жизни, — не тех, которые он проводил с Феофаном Прокоповичем. Ему нужно было не оцерковление государства, а полное его омирщение, ибо для него руководящим началом было уже не создание Святой Руси, а принцип государственной пользы, истолкованной самостоятельно самой светской властью в зависимости от господствующих философских учений. Но Соловьев, сказали мы, верно понял психику Царя, окруженнаго, добавим, врагами Никона и в походе (где с ним был даже митрополит Питирим), и в Москве. Он пи
Соловьев верно определил в Царе психологические причины разрыва.
шет, что «трудно указать, когда произошел этот перелом, даже и сам Царь едва ли сумел бы его указать. Он вкрадывался постепенно и возрастал вместе с Царем. 2 l/2 года самостоятельной жизни на войне привели к возмужалости, самоуверенности, а, возвратясь в Москву, Царь застал другого, занимающагося его царскими делами. Желание самостоятельности, наговоры врагов Никона, которые дразнили Царя, что его уже не слышно, боятся только Патриарха, возбудили в нем известную ревность и он стал отходить от Никона, чем и воспользовались враги Никона, чтобы их окончательно развести».
-54-
О причинах, послуживших к спорам между Царем и Никономе; они в области не государственной, а церковной: поставление Киевского митрополита в 1657 году.
Но напрасно мы стали бы искать каких-либо коренных разногласий у Царя с Никоном по государственным делам, которые бы привели между ними к вражде; прочитав все известные сочинения об этом, мы не нашли такого разногласия. Совершенно очевидно, что, если бы оно было, то Никон о нем, упомянул бы, но свое государственное служение он нес только как долг, возложенный Царем, и когда оно прекратилось, он даже никогда об этом не вспоминал ни в письмах, ни в «Раззорении». Несомненно, что и враги Никона, обвинявшие его ве властолюбии и сами из зависти не примирившиеся с его титулом великого Государя и непрерывно придумывавшие и создававшие клеветы на него или обвинения, не упустили бы об этом не только упомянуть, но и раздуть выше действителености. Однако, ничего этого не было. И сам Царь свидетельствовал еще в 1657 году, что Никон не вмешивается в государственные дела. В это время он уже не был регентом государства, а в лучшем случае советником, когда Царь к нему обращался. К Царю в Саввином монастыре во время его посещения обратился диакон Мирского митрополита, которого Никон запретил в священнослужении. Диакон просил Царя позволить ему служить Литургию в предстоящее воскресенье, но Царь, отказав, ответил: «Я боюсь Патриарха Никона, а ну как он отдаст мне свой посох и скажет: возьми его и сам паси монахов и священников. Я не вмешиваюсь и не противоречу тебе, когда ты повелеваешь своими генералами и воеводами, зачем же ты мешаешь мне управлять священниками и монахами?»
Были у Царя проявления некоторого нелюбия к Никону в разногласии по вопросам церковным. Так одно из них разсказано Павлом Алеппским и относится к весне 1656 года по поводу водоосвящения в день Крещения Господня. Об этом разсказывает Павел Алеппский (II, 315) в связи с обратным возвращением своим в Москву в апреле 1656 года по требованию Царя, с дороги. Ему передали о споре Царя с Патриархом в церкви в Великую Пятницу. Спор шел о совершенном 5 января Никоном водоосвящении, совершенном только однажды накануне праздника. Это было сделано Никоном вопреки совету Антиохийского Патриарха Макария, несмотря на то, что, как показывает Павел Алеппский, Никон постоянно просил Патриарха Макария следить за его Богослужением и говорить, если что-то найдет неправильным, чтобы иметь возможность исправить свои обычаи, и обычно
-55-
он слушал указания, но не на этот раз. Когда Царь узнал, что это было сделано не по совету Патриарха Макария, а Никоном самостоятельно, то он вступил с ним в спор и будто «ругал его», называя «блядин мужик». Патриарх Никон ему сказал: «Я твой духовный отец, зачем же ты поносишь меня». Впрочем, история с ругательством внесена Павлом Алеппским в 1667 году, то есть через 10 лет (II, 316, 488), равно и заметки о надменности и гордости и о суровом поведении Никона были им вписаны под влиянием боярских разсказов во время второго путешествия в Россию в 1666 году, будучи вставлены в прежний разсказ. Сами ругателества надо отнести, говорит Пальмер, к другому поводу, именно спору из-за назначения епископа в Киев в 1657 году (Пальмер, II, 478 Прим.). А Царь сказал ему: «Ты не духовный отец мой, но духовный отец мой Антиохийский Патриарх, и я верну его обратно». Действителень Царь вернул Антиохийского Патриарха; но потом, спустя некоторо время, в конце мая позволил ему уехать. Причины возвращетя указаны Павлом Алеппским (II, 322) — обсудить вопрос о крещении поляков, дать свидетельство о Молдавском митрополите, прехавшем по поручению молдавского воеводы Стефана просить о принятии в подданство Молдавии, и присутствовать на осуждении новой ереси.
Этот конфликт был болеe серьезного свойства, именно по поводу назначения в Киев митрополита; Киев в 1657 год принадлежал в церковном отношении Константинопольскому патриархату, еще не был присоединен по мирному договору (это случилось лишь в 1667 году), а был только занят в порядке военной оккупации. Там умер митрополит Сильвестр Коссов, и Царь хотел чтобы Никон туда поставил митрополита, а Никон решительно отказывался, считая неканоническим ставить митрополита в чужом патриарxaте, да еще без ведома Константинопольского Патриарха. Царь, однако вместе с политическим присоединением задумал совершить и церковное присоединение и, опираясь на свою фактическую власть, совершить это присоединение как если бы Никон действительно, а не только по титулу, был Патриархом Малой России; но Никон отказывается, и вот в связи с этим его отказом, предполагает Пальмер, и начинает его Царь ругать неподобными словами и «мужиком блядиным» (II Прим. 4, 87). Царь много раз просил об этом Никона, но Никон ставит условием на это согласие Константинопольского Патриарха. Сам Никон об этом пишет (I, 158): «Митрополит Питирим захватил Константинопольскую Церковь и лицемерно поставил епископа в Киев при жизни тамошняго митрополита: дело, которое мы сами, из уважения к Божественным канонам, не решались делать, когда сам
-56-
Царь многократно настаивал на этом перед нами и устно и письменно». Также об этом он упоминал и в грамоте Патриарху Дионисию Константинопольскому (III, 384, 399). Дело же о поставлении Никоном митрополита в Киев было в значительной степени подготовлено. После смерти Сильвестра, Бутурлин послал к епископу Черниговскому Лазарю Барановичу и архимандриту Печерскому Иннокентию Гизелю в Чигирин, прося угодить Царю не выбирать митрополита без царского указа и благословения Московского Патриарха. Лазарь решил советываться с архимандритами и игумнами, и 7 августа 1657 года ответил, что Киевское духовенство готово быть под Патриархом Никоном: он пошлет кого-нибудь к Царю после похорон гетмана. Бутурлин думал, что все эти переговоры идут с благословения Никона, но в действителености Никон не соглашался, а Царь его ругал. На это разногласие есть намек и в письме Никона к Лигариду в июле 1662 года, когда еще Никон думал встретить в Лигариде безпристрастное суждение об его деле и когда он еще не знал его прошлого. Там сказано (III, 52): «И тако быхом на патриаршеском столе на Москве шесть лет в совете с благочестивейшим Царем аще и не всецело; яже суть по Божественным уставом прияла святая великая Церковь власть о суде церковном, по правилам святых апостол и святых седми Вселенских соборов святых отец и прочих, и благочестивых Царей, а еже царская власть восхити суд на нас самих и на сыны наша, преосвященные митрополиты, архиепископы и епископы и на монастыри, и на архимандриты, игумны, иеромонахи и монахи и на весь причт церковный, о нем же паче всякаго свидетельства яже на Москве сам зришь каково мучительство, и бедность, и грабление настоит Церкви».
Стремлени Царя посвятить епископа на Киевскую митрополию было внушено дядей Царя, боярином Симеоном Лукьяновичем Стрешневым, который с дьяком Дементием Башмаковым заведывал Литовским Приказом в 1657-1662 годы. Когда Никон, ссылаясь на каноны, отказывался, то это вызывало гнев и неподобные слова. Это было, пишет Пальмер, отдаленная прелюдия к тому конечному разрыву, который последовал в следующем году, и она связана с тем самым Симеоном Лукьяновичем Стрешневым, который явится лидером Никоновских врагов в боярском синклите, начиная с весны 1662 года, когда он ввел к Царю Паисия Лигарида» (т. IV, с. 314).
Средства борьбы бояр против Никона.
У Никона была неприкосновенная святая святых: в церковных делах, по существу принадлежащих Церкви, он решающе слово отводил
-57-
власти церковной, а не государственной, и в этом был неумолим. Совокупность указанных нами причин привела либеральствующее боярство к ненависти к Никону, преимущественно бояр, стоящих у кормила правления; это боярство и повело отчаянную, неумолимую борьбу против Никона, продолжавшуюся вплоть до его кончины. Оно искало себе союзников. Этим союзником ему была партия старообрядческая, а потом, после ухода Никона в Воскресенский монастырь, присоединилась высшая церковная иерархия, и с 1662 года — Паисий Лигарид, взявший в свои руки все руководство борьбы против Никона.
Чтобы посеять в Царе недовеpие к Никону, бояре оклеветали все его действия. Одни говорили, что Никон злоупотребляет дружбой Царя, советует ему войны, чтобы с удалением Царя из Москвы самому властвовать над всем (Вивл. IV № 11). Другие говорили, что Никон хочет сделаться равным государю, и даже, что он хочет сделаться Царем (Никон в 26-м вопросе сам говорит об этой клевете). Благовидным основанием для таких обвинений послужил данный Царем Никону титул «великого государя».
«Различие господина и государя, — замечает Пальмер (IV. 151 пр.), — дело обычая. или master, effеndi — не только титул известного ранга, но употребляется и в общем разговоре, подобно английскому слову Sir, Sire и французскому Monsieur, Monseigneur; , по-болгарски и по-русски господарь и государь, будучи титулом царствующих князей, дается такж и греками даже в напечатанной Литургии их епископам».
Они использовали одну неосторожность Никона, выразившуюся в отписке от имени Церкви одной казенной вотчины Иверскому монастырю, и стали доносить Царю, что Никон похищает себе государственное имущество, самовольно приписывает своим монастырям вотчины государственных крестьян (27-й вопр.). Говорили, что Никон не хочет давать Царю помощи на войну от монастырских вотчин, значит де Никон не почитает Царя. Говорили, что он подкуплен иезуитом Аллегретти, чтобы отвлечь внимани Царя от Польши к Швеции (по Бергу). Царя раздражали таки наветы, постепенно отчуждали его от Никона, причем бояре всячески препятствовали им свидеться и уничтожить с самого начала недомолвки и недоверие. К этому времени относится и начало третирования Никона со стороны бояр: Симеон Лукьянович Стрешнев, пишет Никон Константинопольскому Патриарху, научил некоего пса себе подобного сидеть якоже при Вознесении Господь наш воздвиг руце и благословлял Свои ученики, так и того пса изучил обеими передними ногами ругатися благословение Божие и на
-58-
звал того пса Никоном Патриархом». Монастырский Приказ забрал силу, пользуясь расхождением Никона с Царем. Никон жаловался на несправедливое вмешателество Царя в дела церковные, но Царь не внимал. Монастырский Приказ стал оспаривать распоряжения Патриарха, и даже отобрал у него некоторые вотчины (Церк. Ист. Митрополита Платона, ч. 2, с. 237).
Со времени ухода Никона продолжается систематическая борьба против него, направленная к недопущению его сближения с Царем, а затем к его окончательному низвержению с престола. Борьба, которая продолжалась и после ссылки Никона в декабре 1666 года в Ферапонтов монастырь в смысле недопущения возможности его возстановления, и привела Никона, с возстановлением влияния Милославских после смерти Алексея Михайловича в 1676 году, к болеe тяжкому заключению в Кирилло-Белозерский монастырь. В Москве с самого начала не удовольствовались тем, что Никон ушел в Воскресенский монастырь, где он занялся постройкой храма и несением монашеского подвига, и сделали все, чтобы затруднить Никону возвращение и отравить ему существование. Уже в 1658 году духовным лицам было запрещено ездить к Никону, а по дороге к монастырю были поставлены заставы (Гюббенет, т. I, гл. 2), хотя сделано это негласно. За Никоном следили, выведывали через посланных к нему, с кем он общается из находящихся в Москве, и от кого узнает о происходящем там. Всякое сочувствие к Никону строго преследовалось, хотя Царь это и скрывал от Никона, выпытывая одновременно через думного дьяка Дементия Башмакова, посылавшегося к Никону в мае 1659 года, выведывать, кто общается с Никоном. Соловьев об этом ничего не пишет, и это устанавливается Гюббенетом. После отъезда Никона из Москвы в его помещении, где он жил, был произведен обыск с целью изъять письма Царя и грамоты, где он титуловал. Никона «великим государеме». Однако, дв сохранивиляся грамоты Царя с пожалованиями к рестному монастырю от 30 июля 1657 год и 27 марта 1658 год титулуют Патриарха Никона многократно «великим государем». Они напечатаны в 94-м томе Сборника Императорского Русского Исторического Общества. Посетившие Никона в июле 1659 года певчие дьяки сами повинились в нарушении запрета и были допрашиваемы. Летом же 1659 года, когда Никон приехал в Москву в виду выяснения, куда уезжать, так как несчастия войны привели татар под Москву; ему в Москве было предложено ехать в Калязинский монастырь, но Никон увидел в этом замаскированное желание его сослать (пишет он в 17-м вопросе,) и не поехал туда (о ссылке пишет сам Никон), а его выражение, что
-59-
уж лучше ему в Москве поместиться в Зачатиевском, где была тюрьма, показывает, что он тут же дал понять, что ему смысл предложения ясен. Никон не мог свободно переписываться, ибо за этим также следили, и это обстоятельство подчеркивается Гюббенетом как причина того, что многи сторонники Никона, наличность которых совершенно несомненна, скрыты от нас. Когда с разрешения Царя Никон отправился в свои монастыри Иверский и Крестный в сентябре 1659 года и пробыл там до декабря 1660 года, то в январе 1660 года Царь созвал Собор, который и заседал в феврале, стремясь заочно расправиться с Никоном, в нарушение правил, не допускающих судить архиерея заочно, а также судить Патриарха без других Патриархов. Мы видели искусственную подтасовку свидетельских показаний, на основании которых, хотя и не решили считать Никона осужденным, однако лживо установили факт отречения его от патриаршества и ухода без благословной вины, что на суде 1666 года считалось уже окончательно установленным и не требующим изследования. В это же время возникло темное дело об отравлении Никона через явившегося к нему диакона Феодосия, служившего перед тем у заклятаго врага Никона, митрополита Питирима. Сам Никон писал об этом 28.VI.1660 года Зюзину: «А ныне мне о себе иного кроме болезней и скорбей писать нечего; едва жив в болезнях, Крутицкий митрополит да Чудовский архимандрит прислали диакона Феодосия, который жил у Крутицкого митрополита, со многими чаровствовами, чтобы меня отравить, и он было отравил, да Господь помиловал, едва безуем каменем и индриговым песком отпился, лежал не мало без памяти, едва не умер и ныне весьма животом страдаю, и впредь не знаю, — что будет и долго ли проживу». Осталось неизследованным это дело, но впоследствии на суде Никон отводил, хотя и безрезультатно, участие митрополита Питирима и Павла епископа Крутицкого, бывшего архимандрита Чудовского (в 1666) за попытку его отравить. Но когда Царь предложил Никону казнить диакона Феодосия или сослать, по выбору Никона, то Никон отказался его преследовать, сказав: «Воля в том Великого Государя; я чист от этого диакона и злого его коварства, которое он на меня умыслил, трутизною смертью предать научением злых человвк, но как меня сохранила десница Всевышнего, то я диакону не истец, ибо зло на меня умыслили Крутицкий митрополит да Чудовский архимандрит, а с диаконом, что Великий Государь ни укажет — его государева воля».
По возвращении из путешествия в Воскресенский монастырь на Никона обрушиваются враги, в лице Ивана Сытина и стольника Романа Боборыкина, соседей Никона по земельным
-60-
вла¬де¬ни¬ям Вос¬кре¬сен¬ско¬го мо¬на¬с¬ты¬ря. По¬се¬яв раз¬дор меж¬ду Ни¬ко¬ном и Ца¬рем и по¬кон¬чив с ти¬ту¬лом «ве¬ли¬ко¬го го¬су¬да¬ря», за¬те¬нив¬ше¬го бо¬яр¬ст¬во, бо¬я¬ре про¬дол¬жа¬ли раз¬дра¬жать¬ся осо¬бен¬но на две ве¬щи: на оп¬по¬зи¬цию Ни¬ко¬на Уло¬же¬нию и су¬ду Мо¬на¬с¬тыр¬ско¬го При¬ка¬за над ду¬хо¬вен¬ст¬вом и его име¬ни¬я¬ми и кре¬с¬ть¬я¬на¬ми, и во вто¬рых, на цар¬ское раз¬ре¬ше¬ние на ос¬но¬ва¬ние Ни¬ко¬ном трех мо¬на¬с¬ты¬рей и на снаб¬же¬ние их круп¬ной зе¬мель¬ной соб¬ст¬вен¬но¬с¬тью, ча¬с¬тью че¬рез соб¬ст¬вен¬ную по¬куп¬ку Ни¬ко¬ном, во¬пре¬ки ду¬ху Уло¬же¬ния. (В под¬ра¬жа¬ние рас¬по¬ло¬же¬нию Ивер¬ско¬го мо¬на¬с¬ты¬ря на Афо¬не Ни¬кон ус¬т¬ро¬ил на Вал¬дай¬ском озе¬ре Ивер¬ский мо¬на¬с¬тырь в честь Пре¬свя¬той Бо¬го¬ро¬ди¬цы в 1653-1657 го¬ды; Кре¬ст¬ный мо¬на¬с¬тырь ус¬т¬ро¬ен в 1656-1661 го¬ды в па¬мять спа¬се¬ния Ни¬ко¬на от бу¬ри, ког¬да он был еще про¬стым мо¬на¬хом, и Вос¬кре¬сен¬ский мо¬на¬с¬тырь, вос¬про¬из¬во¬дя¬щий Ие¬ру¬са¬лим, на¬ча¬тый в 1657 го¬ду с цер¬ко¬вью Вос¬кре¬се¬ния Хри¬с¬то¬ва, точ¬но вос¬про¬из¬во¬дя¬щей Ие¬ру¬са¬лим¬ский храм, за¬кон¬чен¬ный уж при Ца¬ре Фе¬о¬до¬ре.
Когда не удалась попытка сделать Никона пленником, а потом отравить его, и когда Царь не согласился разсматривать Никона как уголовного преступника или низвергнуть его через утверждение Собора 1660 года, несмотря на признание этим Собором кафедры вакантной, для Никона все же оставалась некоторая независимость во владении тремя монастырями с их духовенством, имениями и крестьянами, и здесь Никон продолжал отвергать Уложение и не признавать юрисдикцию Монастырского и других царских Приказов. Сами бояре считали недостаточным просто избрать Патриарха на место, признанное вакантным, считая, что пока Никон способен действовать епископски, будет опасность от двупатриаршества, при котором оба Патриарха могут вступиться за права Церкви, да не исключалась возможность при характер Царя, что Никон возстановит свое влияние. В руках бояр были Приказы, и они не оставили Никона в покое, а повели нападение на собственность и иммунитетные права монастырей, вынуждая, если не самого Никона, то его духовенство, монахов и крестьян признавать их юрисдикцию, установленную Уложением. Собственники земель, граничащих с Никоновскими монастырями, были удобным средством для производства вторжения в Никоновские владения через их приказчиков и крестьян, а при сопротивлении можно было создавать в Приказах следствия, на которых их собственные крестьян будут как бы в положении обиженных от властей и крестьян Никоновских, или даже от самого Патриарха. Бояре через это достигли запутывания Никона в дела с Приказами, а через них и с самим Царем, а через это приводили и Царя и Патриарха к еще большему их от
-61-
чуждению друг от друга.
Ставя Никона под юрисдикцию Приказа, они вызывали его на отмалчивание в виду признания им своей неподчиненности, а, вследствие его молчания могли приводить дело в исполнение сами и, когда бы Никон жаловался Царю, они могли бы объяснить, что он сам виноват, отклоняя юрисдикщю Приказа, и указывать, что он возстает против общего государственного законоуложения и в сущности игнорирует не только учреждения Царя, но и его самого. Дело запутывалось еще боле от того, что Патриарх со своей собственностью, духовенством, монахами и крестьянами изъят из действий Уложения, и все эти лица должны были судиться в его Приказах. Когда Никон на это сошлется, то они возразят, что Никон больше не Патриарх; кроме того, независимо от исключителеных прав Патриарха, не было необычно, чтобы Царь из особой милости к жалующимся взял бы на свое разсмотрение какое-либо дело или сначала, или уж в процессе его разсмотрения в Приказах. При жалобах Никона, Царь мог посылать своих комиссаров для урегулирования дела или для вынуждения компромиссного соглашения сторон, но в общем Царь, действующий через Приказы, превалировал над Царем, действующим лично (IV. 388). И даже, когда Никон в каком-либо частном пунктt выигрывал, он терял лично для себя перед Царем болmше, чем выигрывал для своих монастырей, нt только через свои возражения и порицания, которыt раздражали Царя, но и через постоянную докуку, причиняемую этими постоянными апелляциями к его личному авторитету против его публичного авторитета, приводившие его так или иначе к столкновению с боярами и людьми его Приказов, влиянию которых он отдавался. Стремление же приписать ему какое-либо уголовное преступление имело своим стимулом создать невозможность Никону вернуться к Царю, то есть это был тот же стимул, который впоследствие на суде побуждал их добиваться низвержения Никона из сана; потому и не были в 1665 году приняты условия Никона об уходе с кафедры, ибо он уходил неопороченным и мог бы вернуться.
Конечно Никон возстанавливал против себя своей безкомпромисностью, прямолинейностью и суровостью. Он это сам понимал, и 12 декабря 1666 года после низложения говорил, по словам Шушерина (с. 128), садясь в сани: «О, Никоне, все сие тебе бысть сего ради, не говори правды, не теряй дружбу, аще бы еси уготовал трапезы драгоценныя, и с ними свечерял, не бы ти сключишася: и тако сяде и пойде паки во двор».
Заглянем несколько в те сравнителено мелкие досаждения Никону от бояр, когда они еще не могли его погубить.
-62-
Докуки Никону в 1660-1663 годах от соседей Сытина и Боборыкина.
Трудно себе представить, как изощренно и непрерывно травили Никона в Воскресенском монастыре, начиная с 1660 года, отравляя его обыденное существование разными наветами, по которым производилось следствие. Сытин клеветал на Никона в декабре 1660 года в увозе его скошенного сена, а когда клевета, несмотря на недоказанность ее в следствии, оказалась безнаказанной, то представил через два года обвинение в укрывательстве его беглых крестьян Никоном, в убийстве его крестьянина крестьянами Никона; в угрозе этим убийством чуть ли не от самого Никона; а потом захватил рыбные ловли Воскресенского монастыря, и все безнаказанно. По этому делу было у Никона следствие 26 февраля 1663 года окольничего Осипа Сукина и дьяка Брехова, которое сводилось к придиркам относительно показаний Никона и упрекам, причины которых Никон так объяснял лично Сукину: «Неправды великия ко мне во всем: выискивают, научают и подкупают многих людей, чтобы на меня говорили и писали велия неправды; меня поносят и безчестят всячески и ко псу применяют, а великий государь меня от тех людей оборонить не велит. А клеветники ¬— те, которые приносят на меня великому государю ложные жалобы, это — Иван Сытин и Роман Боборыкин». Боборынин доносил о том, что Никон подговаривает его убить, завладел землей монастыря, сенными покосами. Никон жаловался Царю. Царь велел по писцовым книгам отдать землю в Левкин монастырь, но этого не исполнили, и Боборыкин продолжал владеть землей. Власти монастыря подали Царю челобитную о разследовании дела по писцовым книгам, но на это решения не последовало. Когда пришло время жатвы и покосов, то Никон велел своим монастырским крестьянам скосить сено и сжать рожь. На это жаловался Боборыкин, и когда к Никону явилось следствие об этом в лице думного дворянина Баклановского и дьяка Брехова по жалобе Боборыкина, то Никон, не желая вести спора, отдал всю наличность монастыря, бывшую в данный момент и составлявшую цену в 10 раз высшую против сжатых 67 четвертей ржи. Это было в марте 1663 года. Но еще ранеe того, в 1661 году, Никон писал Царю о Боборыкине, которого называл «сосудом злоначального змия, который его преследует и не дает ему покоя, смущает Царя ложными на него жалобами». Дело было в том, что Никон, еще будучи на престоле, купил у Боборыкина его вотчину, село Воскресенское, для строения монастыря, а хлеб в поле Боборыкин пожертвовал монастырю на строения, также сельцо Бобырево, с покосами и землями, но когда Никон потерял сво
-63-
значение, Боборыкин затеял спор о пожертвованных землях и завладел ими. Так как ответа на жалобу монастырских властей не было, то Никон велел сжать свою рожь и скосить сено. Никон не мог уступать Боборыкину в его неправых требованиях о земле, ибо тогда явились бы и другие лица с подобными требованиями, и монастырь был бы разорен. Это-то и нужно было врагам Никона — отнять у него средства на постройку Воскресенского монастыря. Несколько раз безпокоили Никона этим делом; в декабре 1661 год приезжал для следствия над Воскресенскими властями Верделевский, который описывал сено; в марте 1663 года приезжал думный дворянин Баклановский и дьяк Брехов, чтобы учинилась сделка между Боборыкиным и Никоном, в результате которой Никон отдал всю наличность; наконец 25 июля 1663 года эти же лица приехали отводить Боборыкину оспариваемую им неправильно землю. Боборыкину это удалось, но не удалось только оклеветать Никона в наездах его крестьян с целью смертного убийства его самого; однако клевета его осталась безнаказанной. 25 и 26 июня Никон служил молебен с заклинанием на обидящих; Боборыкин оклеветал Никона в том, что его заклинания относились не к нему — Боборыкину, а к самому Царю. Он исказил и перетолковал слышанное на молитве, будто Никон износил проклятие на Царя и читал на молебне соответствующие псалмы, а под крестом лежала жалованная грамота от Царя. В действительности дело было не так; Никон пишет, что «за великого государя и его семью он Бога молил в ектениях, клятву же износил на обидящего Романа Боборыкина, а жалованная грамота была принесена в церковь, ибо в ней по государеву указу в Поместном Приказе записаны все земли Воскресенского морастыря и Романова вотчина».
Царь поверил и этой клевете и созвал высшие духовные чины и бояр, которые и поручили произвести следствие боярину князю Никите Ивановичу Одоевскому, окольничему Родиону Стрешневу, дьяку Алмазу Иванову, а из духовных — Лигариду, Астраханскому архиерею Иосифу и архимандриту Богоявленского монастыря Феодосию. Когда, несмотря на недоказанность обвинений, Одоевский, согласно инструкции из Москвы, объявил 23 июля Никону арест с постановлением ходить только в келью и церковь, то Никон сказал: «Никаких непристойных слов про великого государя я не говорил и клятвы не износил, и, хотя бы в мысли моей было износить клятву на великого государя, пусть будет та клятва на мне сугубо и трегубо. По государеву указу хотя бы в темницу я готов, только ты послушай, что. говорит 3-е правило Константинопольского Со
-64-
бора: «Аще который мирской человек епископа в темницу ввержет, или биет без вины, да будет проклят». А про Собор, который поручил Паисию говорить Никону об его неправой клятве, Никон сказал: «Это иудейское сонмище беснуется и против Божественных правил запрещает, — мне того слушать непристойно; а чтобы умереть в монастыре, и никуда не ходить — на этой великого государя милости челом бью. В монастырв жить готов и никуда не пойду». Это следствие Одоевского, продолжавшееся 5 дней (18-23 июля), сопровождалось уже физическим воздействием. Во время Литургии 19 июля стрельцы хватали в церкви монахов, после обедни забрали патриарших детей боярских по тюрьмам, к патриаршей келье приставили стрельцов. 22 июля 1663 года Никон хотел идти по обычаю на работу, когда ему доложили, что печь с кирпичами готова, но к нему были присланы архиепископ Феодосий и дьяк сказать, чтобы он из кельи не выходил. Еще в декабре 1661 года Никон писал Царю: «Я много от твоих синклитчиков поруган», но еще все худшее было впереди.
Приготовление к суду
над Никоном
Независимо от всего этого, с приездом Лигарида был задуман Собор, чтобы решить вопрос о Никоне и о замещении патриаршаго престола, с участием Восточных Патриархов, как советовал сделать Лигарид, чтобы дело могло быть решено окончательно. Вопрос о созыве Собора был решен Царем 21 декабря 1662 года. Было указано созывать Собор на май или июнь 1663 года и подготавливать материал к Собору по обвинениям на Никона.
Назначение комиссии 23 декабря 1662 года. Собирание вин на Никона к Собору.
Особая комисая должна была собирать эти «вины» к Собору в поисках вин характера материальнаго; должны были немедленно Салтыков, думный дьяк Алмаз Иванов и дьяк Голосов собирать «заручные расписки и сказки
1) у соборных ключарей — что Патриарх Никон, будучи на патриаршестве, из соборной Церкви взял образов и всякой церковной утвари с распиской и без расписки;
2) у патриарших приказных людей при отъезд из Москвы по оставлении патриаршаго престола — денег, золотых и ефимок всякой домовой казны, хлеба, лошадей и прочаго и что при нем домовых патриарших вотчин кому променено и у кого в то место выменено или взято у кого в цену или без цены, в которых городах и в ка
-65-
ких годах и те вымененныя, купленныя и взятыя вотчины все ли ныне в домовых патриарших вотчинах или куда отданы;
3) книжного печатнаго двора у справщиков отобрать сведения, сколько при Патриархе Никоне было выходов каких печатных нниг и выход с выходом сходен ли; статьи печатныя и писанныя книги и с греческих присыльных книг переводы, с которых те книги печатаны, все ли на печатном дворе и, если которых нет — то где оне;
4) у старца Арсения Суханова — какия он в Палестине купил книги, и что за них денег заплачено, и кому те книги отданы;
5) послать государевы грамоты во все монастыри и архимандритам, игумнам и смотрителям с братьей, чтобы они прислали сказки и расписки с своими руками — сколько Патриарх Никон из монастырей брал для себя каких церковных потреб или монастырской какой казны, хлеба, лошадей и другого чего, и монастырских вотчин на мену и в цену и без цены и в которых городах и годах».
Были представлены и жалобы Сытина и Боборыкина; Крутицкий Митрополит принес жалобу на анафему Никона, произнесенную будто бы за то, что он свидетельствовал на Соборе 1660 года об отречении Никона от престола (отлучение было, как мы видели, за самовольное восхищение власти и другие известные нам дела). Жаловались новгородские дворяне и дети боярские на обиды от крестьян Иверского монастыря; помещики-соседи жаловались на тягость, что с вотчин Иверского монастыря даточных людей не берут, а Никон хлопотал об освобождении от этой повинности этих крестьян, ибо уже было поставлено сначала 500, а потом 300 человек. В это время отовсюду, от всех монастырей и церквей хотели собрать вины и обличения против Никона и принималось все, кто бы что ни представил против него.
Однако, замечает Ундольский («Мнение Никона об Уложении», Русский Архив, 1886, с. 13): «Несмотря на запросы о притязаниях Никона, уж удаленного от дел, ничего не сыскано в его обвинение».
Этот указ о собирании вин вручен 23 декабря 1662 года боярину Салтыкову, и в тот же день приказано заготовить царские грамоты к Патриархам на предмет их приглашения, а грамоты должен был везти иеродиакон Мелетий — друг Лигарида.
Лигарид. Его вопросы-ответы.
Лигарид занимался постановкой всего дела обвинения и имел в виду придать борьбе против Никона идейный характер — защиты царской власти от покушения на не со стороны Патриарха. Для бояр это было настоящим приобретением, и Лигарид стал
-66-
их кумиром с тех пор, как еще в августе 1662 года стали расходиться по боярским рукам его вопросы якобы от имени Стрешнева, заданные ему, и его ответы. Никон впоследствии писал, что «Царь и бояре слушают Лигарида, как пророка Божия». Никон писал Константинопольскому Патриарху: «Я писал царскому величеству, что недопустимо принимать таких лиц без удостоверений, согласно Божественному праву, говорящему “входящий в овчий двор не через дверь, есть вор и разбойник…”. Но на это не было обращено внимание, и Царь следовал ему во всем; все, что бы тот ни сказал, он принимал это, как из уст Божиих; он слушает его, как пророка Божияго, о котором знающие его говорят, что он раскольник… Посвящен в диаконы и священники папским авторитетом… Зесь ничего не делает подобающаго епископам, ест мясо и пьет перед Литургией и совершает содомию. Но всех лиц, так свидетельствующих о Паисии, Царь сослал в разные места» (III, 391-392). В этих вопросах-ответах Никон обвинялся в неканонических деяниях: принятии второй хиротонии, запрещении причащать преступников, присужденных к казни. Лигарид признавал наличность состоявшегося отречения Никона, заявлял, что архиереи не имеют греxa за попущение Никону, если только не были спрошены; что надо созвать теперь Собор, и что это может сделать и Царь без Патриарха. Собор 1660 года вполне де действителен; архиереи могут судить своего Патриарха. Лигарид считает Никона гордым за то, что он будто не почитает архиереев братьями, обвиняет в принятии титула «великого государя», за выдумывание Третьего Иерусалима, помимо существующего на небе и на земле. Лигарид обвинял Никона в вожделении чужих епископских угодий, именно епископа Коломенского, в том, что он строил обозы и города, что подобает только царям и вельможам. Лигарид обвиняет Никона в том, что он не объяснил тайны своего ухода и совершил его без совета с архиереям и и безд оклада Царю. Лигарид знщищает местоблюстительство патриаршего престола по указу Царя, заявляя, что первое дело Царя — пещись о Церкви, и архиереи и бояре грешат тем, что не побуждают Царя учинить окончательное решение о замещении патриаршего престола. Проклятия Никона, по Лигариду, недействительны, ибо они не по достоинству. Bcе церковные права Никона, по Лигариду, имеют источник в Царе: он их поручил Никону, но тот возгордился подобно Нарциссу, и их лучше у него отобрать в виду дурного их употребления Никоном по неблагодарности. Само учреждение Монастырского Приказа Лигарид находит правильным, ибо в воле Царя лежало улучшить порядок: ставить архимандритов и другие власти —
-67-
привилегия Царя. Называть Царя обидчиком, значит позорить Царя, а за это лицо духовного сана подлежит низвержению. Лигарид обвиняет Никона даже за то, что он сам не явился на Собор, созванный в его отсутствие. Архиереи не нарушали де своего обета в послушании Патриарху, ибо он убежал, отметаясь от всех. Лигарид не одобряет отлучения Никоном Стрешнева за научение пса благословлять, ибо отлучение полагается только за смертный грех. Согласно этим ответам Никон подлежал низвержению и отлучению не только, как устроитель новых порядков в церковных делах, но и как разрушитель мира царства и противник царской власти (ответы эти составлены до 15 августа 1662 года).
Вот краткий обзор вопрсов и ответов, поднятых Лигаридом. Совершенно очевидно, что он хотел создать боярству опору для суждения по всем вопросам злобы в отношении Никона и выставить его виновным во всем, а бояр и Царя представить виновными разве только в том, что они терпят такого гордого омирщившегося человека в патриархах и не спешат судить его и заменить другим. Так обстояло дело относительно обвинения Никона. Мы видим, что Лигарид значительно раздвинул рамки обвинения перед церковным судом, ранее не шедшим дальше обвинения Никона в оставлении кафедры, как показывает дело на Соборе 1660 года.
Вопрос о том, как составить правила, по силе которых обвинить Никона. Составление вопросов для отправки на восток.
Но оставалось теперь составить правила, по которым обвинять Никона. Каноны могут не предусматривать многого и не определять точно, поэтому надо их конкретизировать в применении к данному случаю, или вернее, комплексу определившихся в деле отношений. Лигарид придумывает такую комбинацию: чтобы не вышло неясностей, он рекомендует Царю, чтобы Патриархам был заранеe предложен ряд вопросов применительно к нуждам случая, и притом сделано это на языке, им понятном, и лицом, знающим греческий язык. Когда на это он получил согласие, то все поручение и было возложено на его друга, диакона Мелетия, грека, который должен был ехать в Константинополь для выработки ответов. Через это одно все дело по составлению правил попадало в руки Лигарида. Что касается тех конкретных случаев, к которым надо было применять правила, то они также определялись Лигаридом и Мелетием, причем имя Никона не упоминалось, так что и Патриархи, дававшие отвлеченны ответы на вопросы отвлеченные, могли бы не чувствовать за собой ответственности за применение правил к определенному лицу. Впоследствии Лигарид выступил и переводчиком ответов с гречес
-68-
кого языка на латинский. А с латинского на русский были уже другие переводчики, так что и Лигарид слагал впоследствии ответственность за намеренно ошибочно сделанный им перевод самого ответственного места, касавшегося сферы компетенции Царя. Павел, митрополит Крутицкий, и Илаpион, архиепископ Рязанский, уже после осуждения Никона отказались подписаться под патриаршими ответами в январе 1667 года, ссылаясь на то, что в переводе опущено одно слово «политические», изменившее весь смысл положения, именно, что «Царь есть верховный начальник во всех политических делах». Сам Лигарид в своей истории разсказал, как он был введен боярином Стрешневым Великим постом 1663 года к Царю и давал консультацию Царю и боярам, как он советывал отправить тайно вопросы Патриархам, им самим составленные по-гречески, вместе с милостыней, как он 7 июля 1663 года писал Царю совет поспешить с решением и как осенью того же года были составлены вопросы и посланы с другом Лигарида Мелетием.
Бояре побуждают старообрядцев составить петицию против Никона.
Однако, еще прежде, чем были составлены 25 вопросов Лигарида Вселенским Патриархам, и прежде чем было решено послать их, до июля 1663 года, когда Царь поручил Лигариду составить эти вопросы, бояре хотели использовать вражду старообрядцев к Никону и побудили их лидеров составить обвинения и представить петицию против Никона. Это было в первые 5 месяцев 1663 года; петиция поражает странностью сочетания сотрудничества Лигарида со старообрядцами, для которых первый выступает таким же глашатаем, как и для бояр. Она анонимна, но говорит как бы от лица всех русских епископов, и написана, по-видимому, одним из них, сочувствующим старообрядчеству, Александром Вятским, но подчинившимся Церкви в 1666 году на Соборе (по предположению Пальмера, т. IV, с. 459). Исходный мотив ее тот, что Лигарид уже показал в своих вопросах-ответах, что епископы грешат тем, что не побуждали Царя положить конец затруднениям созывом Собора, который окончательно бы низложил Никона и избрал нового Патриарха. Петиция исходит из того, что Никон не только отрекся от престола, но отрекся с клятвой, не окончив Литургии, в Церкви, и потому не может называть себя Патриархом; он простой монах и не может давать благословения действующему епископу и совершать епископские акты. Он унижает Царя, вопреки 84 апостольского правила, обвиняя в захвате церковных дел. Боярин Хитрово правильно сделал, что побил представителя Патриарха, а Царь прав, что воздержался от посещения служ
-69-
бы, чтобы смирить Никона. Сказав о Никоновском отвержении Собора 1660 года, о якобы самопревозношении Никона, благодаря архиерейской присяге о послушании Патриарху, петиция заявляет, что забота Царя о Церкви совершенно канонична, и продолжения вдовства ее нельзя допускать, во избежание нареканий от приезжих епископов. Она просит держать Никона под стражей и изъять его из среды епископов. Он не в праве упрекать Царя во вмешательстве в церковные дела, ибо он уже не епископ. Он придумал название монастыря «Новый Иepycaлим» в противоположность старому; его правильно де называет Лигарид «Neicopolis», то есть городом распри, вражды, что там должны быть скверные женщины, которых могутсчитать матерью Антихриста. Петиция говорит о недостоинстве жизни Никона в духе расколеничьих сказаний, опровергнутых профессором Субботиным. Питирим стал мтестоблюстителем по воле Царя и епископов. Он посвятил Мефодия не без приказа Царя, поэтому не подлежит проклятию. Петиция умоляет Царя озаботиться об избрании другого Патриарха. Какая нужда для этого в Соборе? Великий князь Василий Васильевич своей одной властью низложил Исидора и арестовал его в Чудовом монастыре; и шесть русских епископов с архимандритами и игуменами низложили Зосиму и поставили Симона, игумена Троицкого, без канонического числа 12 [епископов], которых трудно собрать в России. Петиция порицает исправление Богослужебных книг при Никоне и упрекает его за ссылки на Паисия, Патриарха Константинопольского, как будто наши пять патриархов-предшественников и Цари ошибались. Так петиция, избегая указывать отдельные нововведения, глухо, в общих выражениях обвиняла Никона в обрядовых нововведениях, в недолжном почитании Константинопольского Патриарха и в неуважении к русским святым и пастырям. Вопросы, посланные Патриархам, содержат подобные же обвинения на Никона, как если бы он сделал нововведения не только в отношениях духовной и светской власти, но и в обрядовых обычаях. «Ясно, — пишет Пальмер (IV, с. 460), — что Паисий в союзе с кем-либо из бояр, вероятно с Симеоном Стрешневым, внушил содержание этой петиции одному из русских епископов, сочувствовавших старообрядцам, но не полному раскольнику, который так ее составил, что, представляя дух старообрядцев, он мог бы выставить и Лигаридовские аргументы без явного противоречия и представить ее не только от имени одного, но от всех русских епископов; но в то же время, ведь, ни один из лидеров старообрядцев не выставил бы такого довода, что оставление кафедры вакантной не только неканонично, но и вызывает критику иностранцев,
-70-
то есть греческих епископов и монахов, приезжающих за милостыней в Москву».
Неестественный союз бояр, принявших реформы Никона, с расколоучителями против Никона.
Этот союзбояр со старообрядцами доволено неестествен, ибо цели их были совершенно различны: бояре принимали церковную реформу Никона и только его самого хотели поставить в положение, исключающее возможность ему сделаться советником государя, а старообрядцы боролись не только против Никона, но и против церковной реформы, проведенной уже Никоном в 1656 году, которую им надо было искоренить. Сам Никон, конечно, был им одиозен, ибо не без его содействия пострадали главари старообрядства: Юрьевский протопоп Аввакум был сослан в Сибирь в 1653 году, хотя и без разстрижения, за заступничество за Неронова, где оставался до 1664 года; протопоп Казанского собора Неронов был сослан в Спасокаменный монастырь за стремление подорвать авторитет Патриарха; Муромский протопоп Логгин лишен сана; протопоп Даниил Костромский разстрижен и сослан в Астрахань (Каптерев, «Патриарх Никон и Царь Алексей Михайлович», с.123). Вся реформа Никона противоречила их убеждениям, хотя, как доказано Каптеревым, Никон не был ее инищатором, а только выполнителем намерения Царя Алексея Михайловича и духовника его Стефана Вонифатьева, почему он и охладел совершенно к реформе после смерти Стефана, умершего в иночестве 11 ноября 1656 года, и после прекращения дружбы с Царем. 4 января 1657 год Никон разрешил Неронуву служить по любым служебникам — «обои де хороши». Старообрядцы, хотя и ошибочно, считали инициаторами реформы Никона (а Стефана — своим сторонником) и потому создавали о Никоне самое нелестное представление, в его деятельности видели только дурное и в его поступки вкладывали разные низкие мотивы и охотно присоединялись ко всякой борьбе против Никона. В свою очередь всякий враг Никона становился другом бояр, стремившихся поддержать настроение Царя против Никона. На одних греков они боялись положиться из-за их неустойчивости и искали врагов непримиримых, и нашли их в старобрядцах. Аввакума вернули из ссылки, поселили в Кремле на подворье Новодевичьего монастыря, и он развил свою пропаганду. Аввакум преследовал чисто религиозный интерес, а бояре только свой политический, боясь опять быть затененными Никоном. Они, конечно, Аввакума не переубедили, но Аввакум создал себе много сторонникови в боярской среде и этим усилил настроение против Никона.
-71-
Сторонники старообрядцев из боярства.
Судя по автобиографии Аввакума (Пальмер, т. IV, с. 452-454) за Аввакумом шли боярыня Феодосия Прокофьевна Морозова, Евдокия Прокофьевна Урусова, ее сестра, Анна Петровна Милославская, князь Иван Воротынский, приходивший к нему в тюрьму, князь Иван Хованский. Сама царица Mapия Ильинишна благоволила к нему и еще в 1653 году настояла перед Царем на том, чтобы Аввакума не разстригали, и последний сообщает о сценах у нея с Царем из-за него. «Как стригли, — писал Аввакум, в то время нестроение вверху бысть у Царя с царицей; она за нас стояла в то время, миленькая, и от казни отпросила меня».
Сам Царь принимал ласково Аввакума после ссылки в 1664 году. Аввакум так пишет о царской встрече: «“Здорово ли живешь, протопоп? Вот, еще Бог велел видеться”. Аввакум: “Жив Господь, жива душа, Царь-государь, а впредь, что изволит Бог”. Он же, миленький, вздохнул, да и пошел куды надобно ему. И иное кое что было, да что много говорить». А в другом месте: «Мимо двора моего ходя кланялся часто со мною низенько так, а сам говорит: “Благослови де меня и помолися о мне”. И шапку в ину пору мурманку снимаючи с головы, уронил, едучи верхом. И из кареты бывало высунется ко мне.» (Бороздин, «Протопоп Аввакум», с. 119).
Развитие раскола от пропаганды возвращенного Аввакума.
Враги Никона, обвинявшие его в том, что оставление им кафедры в течение долгого времени усиливало раскол, должны бы обвинять себя в его распространении, ибо сами бояре добились от Царя в 1661 году возвращения Аввакума и других лидеров старообрядчества для увеличения обвинений против Никона. В Москве действительно их побуждали обвинять Никона перед Царем, как неправославного нововводителя, и просить об его наказании и об избрании более благочестиваго Патриарха. Никон сам упоминает в «Раззорении»: «Что может обнаружить большую злобу, как не то, в чем некоторые наши враги [лидеры раскола] признавались мне: “Поистине, ты попался; видишь: не старые времена! Даже нас отыскивают жаловаться на тебя и, если кто медлит жаловаться против тебя, а после великий государь услышит какое-либо обвинение против этого же раскольника, тот может быть уверен в тяжелых для себя последствиях”. Я сам теперь принужден едва встав с одра болезни идти сюда в Воскресенск по царскому приказу» (Пальмер, т. IV, с. 448).
Врагам Никона Аввакум представился драгоценным союзником, ибо, допуская его до публичной проповеди,
-72-
они давали ему возможность агитировать против Никона в сфере церковной, а дело дворцовой интриги превратить в дело всенародное. Не так легко было поколебать авторитет Патриарха Никона: он — благотворитель, он — ходатай за обиженных, он и муж соввта; чтобы обезсилить его, надо представить его еретиком. Над этим делом работал Аввакум, которому по возвращении из ссылки все бояре били челом и предлагали любое место в Москве, и даже стать духовником Царя. Союз этот создал настроение против Никона в некоторых боярских семьях, но он не был прочен, так как Аввакум был непримирим и, если и заботился, чтобы валить Никона, то главной задачей имел уничтожение его реформ, на что не могло идти большинство бояр, державшихся авторитета Патриархов.
Все враги Никона, враждебные между собой, соединились, чтобы валить Никона, и объединителем их всех явился Паисий Лигарид; эластичность последнего в отношении убеждений, необходимость в его канонических познаниях для того, чтобы расправиться с Никоном и тем избежать двупатриаршества, боязнь появления Никона вновь на патриаршем престоле советником Царя создало для бояр нужду в Лигариде, которого держались, несмотря на то, что и от Никона, а потом и с Востока получили подтвердительные сообщения, что он не православный, и из православных митрополи
Предупреждения о личности Лигарида, полученные Никоном в 1663 году.
тов низвержен, и что он подвержен содомскому греху. Никон писал Царю в июле 1663 года, что Лигарид не имеет доказательств о посвящении и свидетельства от восточных Патриархов о том, что он действительно епископ, что, по правилам, таких лиц нельзя принимать без удостоверения, согласно Божественных законов. «Не входящий через дверь в двор овчий, подобен вору и разбойнику», (IV, 496); «молящиеся с еретиком подвергаются отлучению» (45-е Апостольское правило), и принимающий таковых, как клириков, сам низвергается по 33-му и 37-му Лаодакийскому и 9-му Карфагенскому правилам. «И Царь подлежит такому же наказанию», — писал Никон в «Раззорении» (I, с. 551, 552). Никон писал там же (I, с. 586), что Лигарид принадлежит католичеству, что он посвящен в диаконы и священники в Риме, и книга его «Коментарии на величание» свидетельствует о том же; что он из Молдавии увхал в Польшу, где два года (1660-1662) служил в костеле; в Молдавии он настаивал, чтобы вдовым священникам разрешить второй брак, а молодым монахам и монахиням сочетаться браком и есть мясо, что митрополит Молдавский об этом писал восточным Патриархам, и они его анафематствовали и низ
-73-
вергли его из сана, что в Москве он не соблюдает никаких монашеских правил. О неправославии Лигарида Никон объявил Лигариду самому лично, когда он приезжал в качестве уполномоченного от Собора для следствия о проклятии в Воскресенский монастырь в июле 1663 года (I, с. 595). В декабре 1665 года Никон писал Константинопольскому Патриарху о Лигариде: «Он живет в Москве, ничего не совершает епископскаго, ест мясо и пьет без отношения ко времени; ест и пьет перед совершением Литургии и совершает содомский грех. Написал де письмо об этом Царю с указанием свидетелей, но всех лиц, свидетельствовавших так о Паисии, Царь сослал в разные места» (III, с. 392).
Показания Никона подтвердились, когда Царь отправил, уже в 1666 году, тайно на восток русского клирика Савву в Константинополь узнать относительно подлинности грамоты, привезенной Мелетием и Стефаном-греком, о назначении Патриархом Константинопольским Лигарида экзархом Константинопольского Патриарха и его Собора, чтобы быть его представителем в деле Никона и руководителем Собора и толкователем патриарших свитков. Константинопольский Патриарх сообщил, что это письмо подложное, а Лигарид — не лоза Константинопольского престола (IV, с. 503). Но письмо это вызвало со стороны Царя не удаление Лигарида, а хлопоты о возстановлении его в звании митрополита, ибо слишком компрометирующим для Московского правителества было сообщничество и руководство Лигарида, который почитался одно время в Москве даже первым митрополитом и председателем Собора русских архиереев и вдохновителем всего дела Никона.
Деятельность Лигарида в высшем управлении Русской Церкви.
Весной 1664 года, до получения патриарших свитков, Царь его назначил вместо Питирима местоблюстителем и председателем Собора и около 10 мая того же года с его благословения перевел митрополита Питирима в Новгород и посвятил новых епископов, сделав Иону, митрополита Ростовского, местоблюстителем; Павла, архиерея Чудовского, митрополитом Сарским и Подонским, то есть Крутицким (22 авг.); Корнилия сделал архиереем Тобольским; Иоаким, один из Иверских Никоновских монахов, сделан в сентябре из келаря архимандритом Чудовского монастыря; а 23 октября Симон посвящен в архиепископы Вологодские. «Вся иерархия была реконструирована, — замечает Пальмер, — и ее поставления опорочены благословением и наложением рук Паисия Лигарида, так как эти поставления получили начало от него» (IV, с. 506).
«Остается факт, несравненный в церковной истории, —
-74-
пишет он (IV, с. 499), что самодержец обширной империи, непосредственно сделавшись главой своей национальной Церкви, поставил себя и свою заново устроенную Церковь и иерархию, вместе со всем своим двором и царством, со всей своей мирской гордостью и властью, под благословение не только неизвестного беглеца из Рима, отлученного и греческой Церковью, человека способного написать [в «Истории»] что, когда он был послан, в качестве царского коммиссара, для следствия над преследуемым Патриархом, то он прошептал на ухо Никону эпитет, которого заслуживал полностью он сам, человека, который посвятил Царю и боярам, как воспоминание об их победе и своих услугах, «Историю», содержащую такой разсказ» (V, с. 674).
Пальмер имеет в виду сообщение Лигаридом в «Истории» вовсе несуществовавшего факта, будто Лигарид, будучи на следствии в июле 1663 года в Воскресенском монастыре, назвал Никона содомитом в конце своей речи, которую он держал в качестве главного представителя Царя и Собора. Оффициальный боярский доклад о следствии сообщает, что Никон совершенно отказался вести переговоры с Лигаридом без предварительного канонического удостоверения его положения. Лигарид же придумал нарочно этот разсказ, как он вообще придумывал все речи, чтобы представить Никона в глазах читателя, читающего Никоновское письмо к Царю с обвинением Лигарида в безнравственности, как лишь вымещающим свою злобу на Лигариде якобы в ответ на торжественное обвинение его самого Лигаридом (IV, с. 498). После официального подтверждения относительно самого Лигарида Царю от Иерусалимского Патриарха Нектария в 1668 году, последовало и более пространное сообщение от его преемника Патриарха Дионисия в 1670 году. Известно, что сначала, внимая просьбе Царя, Патриарх Досифей снял было отлучение, но потом окончательно возстановил это отлучение, и Лигарид умер в нем в 1678 году в Kиеве, куда был удален из Москвы за ненадобностью, в виду окончания дела Никона и вследствие компрометирующей Московское правителество близости к нему.
Преследование правительством Никоновских доброжелателей.
Никон же узнал об отлучении и анафематствовании Лигарида, совершенном Иерусалимским Патриархом Нектарием в 1660 год, от диакона Агафангела, бывшего при Лигариде и поссорившегося с последним, а тот был посажен в тюрьму после того, как лично это подтвердил Царю, будучи прислан для показания к нему Никоном (IV, с. 580). Преследование Никоновских доброжелателей, которые так или иначе были полезны для освещения дела
-75-
в Никоновскую пользу, было системой правителества. Мы упоминали уже о ссылке эконома Воскресенского монастыря старца Аарона, убеждавшего Царя, что на Никона напрасно клевещут и ссорят с ним Царя. Митрополит Афанасий Иконийский, высказывавший сомнение о патриарших свитках, привезенных диаконом Мелетием 29 мая 1664 года, и уверявший, что митрополит Газский враг Божий и сын погибели, был заточен в Симоновском монастыре. Афонский архимандрит Феофан, сообщивший Никону сведения о Лигариде, был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Севаст Дмитриев, который привез грамоту от Иерусалимского Патриарха Нектария, говорившего о необходимости призвать Никона обратно на престол, ибо не было никакого отречения от кафедры, а только от непокорного народа, был заточен в тюрьму (IV, с. 552). Письмо Нектария к Царю обнаруживало, что восточные Патриархи знали, что положение Никона обязано ненависти могущественных врагов, не осмеливавшихся открыто выражать свои мысли, и было крайне им неприятно, но собственное письмо Патриарха Нентария к Патpиарху Никону было просто уничтожено и Никону не доставлено (IV, с. 502, прим.) Грек Димитрий, живший в Воскресенском монастыре, который переводил на греческий язык письмо Никона к Константинопольскому Патриарху, был схвачен в декабре 1666 года и заточен в тюрьму, где от страха покончил с собой (V, с. 694). Участники по Зюзинскому делу священник Сысой, привозивший письмо от Зюзина Никону, был сослан со всей семьей неизвестно куда, а другой доставитель письма от Зюзина, хотя и не знавший его содержания, закован в тюрьме в железо и умер, (IV, с. 562). Шушерин, сопровождавший Никона на суд и ехавший впереди с крестом, был арестован ночью 30 ноября 1666 года и оставался в заточениии больше 3-х лет, а потом сослан в Новгород Великий, где оставался до начала 1680 года (V, с. 674).
Под руководством такого человека, как Лигарид, составилось мнение о деятельности Никона, которая получила его освещение в вопросах-ответах Стрешнева-Лигарида, в анонимной петиции от имени русских архиереев, составленной под его же вдохновением, и, наконец, ему было поручено осветить эту деятельность перед восточными Патриархами и получить от них такой ответ, который дал бы возможность низвергуть Никона. Скажем еще, что наряду с двинутым делом перед восточными Патриархами, которые авторитетом своим придали бы делу Никона совершенно безповоротно законченный вид, делались на Москве и самостоятеленые попытки отделаться от Никона. Пальмер сообщает о проекте бояр и Царя в декабре 1664 года постричь Никона
-76-
в великую схиму (IV, с. 503-513), как раз перед тем, как боярин Зюзин сделал
Попытка отделаться от Никона посредством пострижения его в схиму.
неудачную попытку примирить ц с Никоном и как раз тогда, когда своим необыкновенно любезным приемом архимандрита Герасима из Воскресенского монастыря Царь дал основание думать друзьям Никона о возможности возстановления между ними любви и дружбы. Боярам не удалось добиться от Царя решения, к которому пришел Собор 1660 года, разсматривать Никона, в силу одного факта его ухода из Москвы, низвергнутым из патриаршества и из священства; они же не хотели иметь нового Патриарха, пока Никон мог совершать священнические действия, боясь его возвращения. Вспомнили о каноне одного из греческих позднейших Соборов, запрещающем епископу после принятия великой схимы совершать епископские действия, и хотели его использовать. Никон, ведь, соглашался сам на избрание нового Патриарха, если его самого не будут считать за преступника, но этим не желали ограничиться. Бояре, не разсчитывая на то, что Царь согласится пойти им навстречу и разрешить вынудить силой Никона принять схиму, думали однако, что он позволит им убедить Никона, в уважение к трудному положению Царя, ради мира Церкви и государства, принять великую схиму добровольно, как акт величайшего смирения с его стороны. Под миром Церкви они разумели безпрепятственно светское господство, против которого возставал Никон.
Они думали, что человек такого аскетического духа пойдет на это, раз ему будет дана возможность правильно передать канонические права по защите Церкви лицу, канонически способному по избранию епископов и Царя. По внушению бояр Царь в начале 1664 года разослал митрополитам и архиепископам запросы, не вызывает ли великая схима по канонам абсолютную неспособность совершать епископские акты. Царь делал вопросы в замаскированной форме, не говоря о Никоне, спрашивая, может ли иеромонах, принявший потом схиму, стать епископом безнарушения канона. Митрополит Новгородский Питирим ответил, что не может. Митрополит Казанский Лаврентий и Филарет архиепископ Смоленский ответили в том же смысле, но Иосаф Тверской и Илларион Рязанский допускали возможность епископства и для иеромонахов-схимников. Проект этот не был осуществлен, по недостатку ли единодушия в ответах, или вследствие того, что появление Никона в Успенском соборе 19 декабря 1664 года устраняло мысль о том, что он согласится на такое предложение.
-77-
Чего добивались бояре посылкой вопросов восточным Патриархам? Их обвинения затрагивают не только Никона, но и Царя.
Посылая вопросы восточным Патриархам, бояре косвенно обвиняли Никона в нововведениях в Церковных делах, имея в виду новый и чрезвычайный титул, свойственный только светской власти, и власть, данную Никону Царем, и ее употребление им в светских двлах государства; через это они хотели добиться признания Никона заслуживающим низложения; они обвиняли его в непринятии постановлений Уложения и в стремлении сделать их бездейственными, в испрашивании обета у Царя, обета 22 июля 1652 года повиноваться законам Бога и Церкви и позволить ему управлять Церковью в соответствии с ними, и во введении таким образом дуализма власти. С 1657 года Царь перешел на сторону бояр. Бояре обвиняли Никона в гордости, в желании сравняться и даже превзойти Царя, во вмешателестве в светские дела, в ограблении и насилии для получения земельных владений для его монастыря из тщеславия и честолюбия. Они вызывали ответы, задевающие порицанием самого Царя, как если бы Царь наносил обиду боярству, давая необычный титул, честь и власть Патриарху, как если бы он обижал боярство, давая обещание в послушании Церкви, или приoстанавливая действия некоторых статей Уложения, или делая Никона государственным регентом и советником в государственных делах, или делая земеленые пожертвования и предоставляя привилегии Никоновским монастырям.
Неистовствующая злоба бояр, доказательства ее.
Размер боярских обвинений все возрастал. Их злоба обнаружилась явно с самого начала ухода Никона, ибо еще 25/VII 1658 года Никон писал Царю письмо, из коего видно, что сам Царь посылал к нему сказать незадолго перед этим, что только он де да князь Юрий Долгорукий хорош к нему, то есть Царь сознавался, что все ближайшее окружение, составлявшее двор, интриговало против Никона. Они поспешили убедить Царя, будто Никон опустошил патриаршую казну и взял из нея многое себе, и побудили Царя обыскать частную собственность Патриарха и даже его тайные бумаги, которых, кроме него, как духовного отца, никто не должен был читать. «Потом, — пишет Субботин, — через все течение этого дела мы наблюдаем Царя под влиянием партии враждебной Никону, влияние, от котораго временами он, по-видимому, хотел освободиться, но не имел на это решимости, к которому, наконец он так привык, что не знал, как можно обойтись без него, особенно, когда дело с Никоном ушло слишком далеко. Он сам спустя несколько лет говорил
-78-
по тому или иному случаю, сравнивая свое положение с положением Никона, касаясь их различия и находя, что гораздо легче для Никона, чем для него, предпринять шаги к примирению. Если бы только он хотел смириться, сказал Царь, он свободен делать что угодно, а я окружен духовными властями, и боярами. Они все побуждают меня к гневу, но он, будучи один, может сделать лучше меня, то что он сам хочет по своей собственной мысли, никто не применит к нему никакого принуждения». (IV, с. 157). Злоба особенно усилилась после анафем 16 февраля 1662 года. Хотя Каллист, епископ Полоцкий, представил доклад о безсилии анафем Никона на Питирима, это не успокоило Стрешнева и других бояр и лидеров раскола, равно как и Питирима и его сотоварищей среди епископов и духовенства, которые неистовствовали против Никона. «Чувствуя в глубине своей совести удар, нанесенный им Никоном, его враги начали распространять против него перед Царем и народом новые клеветы, одна чернее и страшнее другой, чтобы представить его, как чудовище страшное и ненавистное, невежественному и суеверному народу. Прискорбно слышать крики страстей, приближающиеся близко к рычанию безумия (Пальмер, IV, с. 376)».
Обвинение Никона в названии Воскресенского монастыря Новым Иерусалимом.
Поводом для клеветы послужило даже название Воскресенского монастыря Новым Иерусалимом, при полном игнорировании того, что название это дано по внушению Царя. Название это задевало за живое их представление. «Они хотели видеть в этом не взор Никона, устремленный к будущей жизни, не идею возстановления копии священных мест, не ожидание града небеснаго, населяемаго святыми после воскресения, а указание на то, что живущий в этом ложном Иерусалиме есть предтеча антихриста. Никон противопоставляет свою Церковь канонов и свой Новый Иерусалим Церкви Царя, епископов и бояр — видимой Русской Церкви. Он не называет себя Патриархом Москвы и Всероссийским, и однако называется Патриархом, следовательно Патриархом Новаго Иерусалима, в котором живет. Далее они выводили отсюда, что он называет себя так в осуждение им и всему остальному миру; стало быть, претендует представлять болеe верно Церковь, которая есть истинный Новый Иерусалим, чем наша видимая Церковь, но в таком Новом Иерусалиме мы видим не Христа, а антихриста. Сторонники государственного верховенства сошлись в этом со старообрядцами, которые возвели мнение о Никоне, как о предшественнике антихриста или о самом антихристе в свою традицию». Пальмер за
-79-
мечает, что «Никоновские доказательства, что признаки антихриста и его предшественников относятся к тому началу апостасии, которое представляют собой его противники и преследователи, останутся неуслышанными, пока не придет время обнаружиться этой апостасии в ее крайнем развитии, чтобы дать свидетельство о самой себе. Крик, поднятый старообрядцами против Никона, как если бы он был антихрист, отвлек внимание от действительно нехристианской тирании, против которой возставали и старообрядцы не меньше Никона, хотя, к несчастию не во имя правды, ибо они оспаривали государственное всемогущество только во имя узкого частного суждения, а Никон оспаривал ради защиты вселенских канонов и во имя Церкви вселенской, а не национальной» (IV, с. 378).
«Как ни детско и ни невероятно такое представление, — замечает Пальмер, — однако это было так (IV, с. 379): это обвинение выставляли против Никона бояре синклита, и в этом они соединились с суеверными раскольниками. Эта мысль об антихристе фигурирует среди обвинений, посланных восточным Патриархам от царского синклита, и на Соборе 1666 года, сделавшегося органом глубоко закоренелой злобы боярского синклита, повторявшего это обвинение». Объяснение этому Пальмер дает в том, что Никон был не только строитель церквей и монастырей, не только христианин, преследуемый за правду, надеющийся на воскресение и на Новый Иерусалим, но представлял в России и пытался защитить видимое царство Божие, отличное от мирского царства, тождественное с горним Новым Иерусалимом, свободное от тирании Царя и бояр, отвергающее гордость и насилие, безнравственность и алчность во всех одинаково — царях и знатных подданных, — и это реальное свидетельство мучило бояр. Перед ними налицо человек — их Патриарх, открыто их всех обличающий, утверждающий закон Писания и каноны против их Уложения и лжесоборов, наблюдающий и обличающий их из своего монастыря, отлучающий и анафематствующий их орудие — митрополита Питирима по имени, но косвенно — все церковное и гражданское правительство России. Его Воскресенский монастырь был вещественным осуждежем их сборища, а Никон — их самих. Поэтому Воскресенсюй монастырь, Новый Иерусалим, возбуждал в них неукротимую злобу».
Основная причина боярской злобы не в Никоне, а в самих боярах.
Эта неукротимая злоба задевала и самого Царя, поскольку он был соучастником Никоновских дел, поскольку он девал ему титул «великого государя», ненавистный боярству, поскольку он приостанавливал Уложение, поскольку он
-80-
одаривал Никоновские монастыри земельными угодиями, поскольку сам Царь шел с Никоном против духа века. Бояре пренебрежительно относились к Царю в его юности и прозвали его в насмешку молодым монахом, по свидетельству Павла Алеппского (II, с. 136), а когда он являл собою образец благочестия во всем, все бояре должны были подражать ему. Если им невмоготу и не по духу было в личной и государственной жизни следовать устроению Святой Руси, если их понятия о родовой чести создавали представления о том, что только они — советники государю, что таковым советником не может быть какой-то мужик-монах, то естественно, что они по злобе человеческой не щадили средств свалить того, кто мешал их безраздельному господству. Отсюда все обвинения на Никона: корень их не в Никоне, а в боярах, которым тяжелы были Никоновские идеалы, требовавшие героического подвижничества в жизни. И тогда, когда он как Патриарх-архипастырь требовал соблюдения церковных уставов полностью, давая сам пример во всем, и стоял на страже прав Церкви, и тогда, когда он как советник государя требовал самопожертвования для Польской войны за интересы православия в Малороссии, и прекращения излюбленных боярских местнических счетов. Все это претило их боярскому самолюбию. Их собственная греховность лежала в основе вражды к Никону.
Составление вопросов Патриархам и способы получения ответов. Посылка иеродиакона Мелетия на Восток.
Все нападения на Никона сконцентрировалось в обвинениях, представленных на так называемый суд вселенских Патриархов 1666 года. А предварительно было оно подготовлено в ответах восточных Патриархов, которые заказано было привезти иеродиакону Мелетию. Мелетий повез с собой грамоты Царя к Константинопольскому Патриарху и через него к другим Патриархам, а кроме того письма, написанные по-гречески Лигаридом; среди них была бумага с инструкциями о том, что он должен говорить устно, как бы от Царя, то есть проект вопросов, связанных с делом, и ответов, наиболее соответствующих намеченной цели. Мелетий нашел в Константинополе двух Патриархов, Константинопольского Дионисия и Иерусалимского Нектария. Там и были составлены ответы, которые затем были переправлены для подписи — один экземпляр Александрийскому Патриарху Паисию Константинопольским Патриархом, а другой, копия, — Антиохийскому Патриарху Макарию Патриархом Нектарием Иерусалимским. Константинопольский Патриарх не хотел принимать царской грамоты
-81-
из боязни турок, но Нектарий Иерусалимский уговорил его принять. Дело устроилось с Мелетием, и Нектарий, постоянно ездивший в Молдавию, мог безопасно доставить сам туда эти грамоты Мелетию. Патриархи хотели удовлетворить Царя, который прислал им милости с Мелетием, но не хотели принимать на себя какой-либо несправедливости к Никону. Они решились высказать осуждение условное тому, кто оказался бы виновным в том, что ставилось в вину Никону, не касаясь самого Никона. Тогда Царь и бояре, а не они оказывались бы ответственными за применение их положений к Никону. Сами же вопросы были поставлены Лигаридом относительно тех вин, которые ставились Никону боярами и Лигаридом. Вопросы исходили из того, что Никон будто бы покушался на новововведение в церковных делах вопреки старым обычаям (глава I ответов), на установление дуализма власти, на истребование обязателества от Царя (гл. III ответов), на осуществление в своей епархии власти светской (гл. XII ответов), на непризнание установленных законов царства (гл. V ответов), на принятие титула, означающего светское господство (гл. X ответов) и на вмешательство в дела государственые (гл. XIII ответов).
Письмо Иерусалимского Патриарха Нектария к Царю от 20 марта 1664 года.
Постановка таких вопросов уже выдает авторство Лигарида и Мелетия. Они показались обоим Патриархам мало оооснованными, и Патриарх Нектарий писал 20/III 1664 года Царю, что «вероятно, Никон защищал только свою власть в делах духовных и своим уходом обличал непослушание». Сначала Мелетий, видно, хотел получить ответы прямо на то, что он устно говорил, ибо Патриарх Нектарий писал Царю, что «высказать окончательное суждение, основанное на словах Мелетия, было просто недопустимо, ибо противно канонам основывать суждение против Патриарха на одном свидетельском показании, да еще исходящем от человека низшего чина. Но мы написали свиток, содержащий указания канонов и законов, в виде кратких ответов на вопросы Мелетия, основанные на его утверждениях. Что он сказал о Никоне, мы не пишем особо, но это вам ясно из соборных свитков, ибо все, что написано в них, состоит из ответов на слышанное нами от Мелетия и сказанное им о кир Никоне». (III, c. 352, из письма Нектария к Царю). Патриарх Нектарий на свитке написал еще от себя в Молдавии, что Патриарха могут судить одни епископы в своей Церкви, но, вопреки желанию Лигарида, было прибавлено, что Никон должен быть потребован лично и выслушан. Было еще неприятное Лигариду постановление о том, что, если суждение своего Собора отвергается под