browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

Зазыкин 28

Posted by on 11.03.2012

-134-

 

их Патриархов именно за их поездку в Москву. Эта ложь была совершена патриархами с самого начала, когда Никон спросил, имеют ли они полномочия его судить, а Патриархи показали на свитки как на свои полномочия, не имевшие, как мы знаем, никакого отношения к полномочиям Патриархов; даже подписи Патриарха Парфения не было под каноническим разсуждением свитков. Состав суда, — в котором было 11 иностранных епископов, обязанных Московскому правительству, и включал в себя митрополита Новгородского Питирима и митрополита Крутицкого Павла, которых Никон, хотя безрезультатно, отводил, как причастных к делу об его отравлении (помимо упомянутых четырех врагов) — обезпечивал обвинителеный приговор. Из духовных присутствовали еще 29 архимандритов, 10 монахов и протопопов. Из главных бояр, присутствовавших на суде, Лигарид упоминает Никиту Ивановича Одоевского, Григория Черкасского, Юрия Долгорукого, Ивана Прозоровского — начальника Малороссийского Приказа (Пальмер, т. V, с. 216), боярина Петра Салтыкова, окольничьего Родиона Стрешнева (Семен Лукьянович Стрешнев уже умер в 1666 году, кн. А.H.Трубецкой в — 1663 году, Б.И.Морозов — в 1661 году (Пальмер, т. II, с. 402).

 

Обстановка суда.

 

Суд был обставлен очень торжественно; около царского трона, стоящего на высоком месте, стояли два кресла для патриархов и перед ними стол, на котором лежали свитки; по бокам с одной стороны сидели духовные власти, с другой — бояре. За Никоном отправилась депутация в лице епископа Мефодия и двух архимандритов с приказом идти скромно, без креста и Евангелия. Решено было, чтобы Никон сначала сидел, а потом стоял, а сидеть по правую сторону от Царя; при его входе не должны были вставать. Посланный архимандрит Иосиф вернулся и сказал что Никон категорически отказывается идти без креста, и ему разрешили идти с преднесением креста. Когда он вошел, все встали; Никон, встав у царского места, читал входную молитву о здравии Государя и его семейства, о Святейших Патриархах и всех христианах. В это время Царь и все стояли. Потом Никон трижды в землю поклонился Царю и дважды Патриархам, а затем по обе стороны архиереям и боярам. Он вошел как Патриарх, и все с этим примирились. Ему предложили сесть. Но он сказал: «Места, где бы мне сидеть, я здесь для себя не вижу, а с собой не принес. Я пришел узнать, для чего меня звали».

 

Речь Царя и вопрос Никона о полномочиях от Константинопольского Патриарха. Обман Патриархов по отношению к Никону.

 

Тогда Царь сошел со своего места и стал у края стола. Так же как и Никон он все время стоял. Царь изложил свою точку зрения, сказав: «От начала Московского государства ни

 

-135-

 

от кого не было такого безчестия, какое учинил бывший Патриарх Никон; для своей прихоти, самовольно без нашего повеления и без Соборнаго совета, Соборную Церковь оставил и патриаршества отрекся без всякой причины, никем не гоним, и от того учинились многия смуты и мятежи, а Соборная Церковь вдовствует без Патриарха девятый год. Допросите его, святые Патриархи, для чего он престол свой оставил и ушел в Воскресенский монастырь…» Но Никон на вопрос Патриархов сказал: «Я хиротонисан от Константинопольскаго Патриарха; есть ли у вас совет и согласие с Вселенскими Патриархами, Константинопольским и Иерусалимским, чтобы меня судить? Если есть, я готов дать вам ответ». Патриархи сказали: «Да, есть» — и указали на свитки.

 

Допрос Никона об его уходе в 1658 году.

 

После этого начался допрос. Сначала Никон сообщил, что был побит его домовый человек, и не было дано ему обороны Царем, потом Царь перестал в Церковь ходить на его Богослужения, разсказал о присылке боярина Ромодановского с повелением не писаться «великим государем», что он делал раньше по повелению Царя.

Что Никон не имел пристрастия к этому титулу показывает и то, что он далеко не всегда именовал себя им, а иногда просто «государем». Так в грамоте 27 марта 1658 года игумену Полоцкого Богоявленского монастыря Игнатию о непосредственной зависимости его от Москвы, Патриарх Никон величает себя:, «Божией милостью архиепископ Царствующаго града Москвы великий господин и Государь». А в другом месте: «Мы, великий господин и Государь Святейший Никон Архиепископ царствующаго града Москвы и всея Великия и Малые и Белыя России и всея северные страны и помория и многих государств Патриарх» (Белорусский Архив, с. 110).

На это Царь сказал, что не ходил в церковь за недосугом, что безчестие домовому человеку на Никона не переходит, что называл он «великим государем» Никона ради почитания, о гневе не поручал говорить. Родион Стрешнев сообщил, что, когда он с Трубецким был в Воскресенском монастыре, то Никон сказал, что он впредь не хочет быть Патриархом, что, когда его избрали Патриархом, то он положил клятву быть Париархом только три года. Никон: «Я так не говорил», — и затем произошел диалог, выяснивший всю клевету об уходе Никона, которая утверждалась боярами и которая была составлена ими на основании произвольного сочетания и сопоставления разновременных слов и действий Никона в Успенском соборе 10 июля 1658 года, сказанным им в другом смысле. Патриархи: «Какия обиды

 

-136-

 

тебе были от великаго Государя?» Никон: Обид никаких не было, но как великий Государь стал гневен и перестал ходить в Церковь, поэтому я и патриаршество оставил». Патриархи спрашивают архиереев, и они отвечают, что Патриарху Никону от великого Государя никаких обид не было. Никон: «Я об обиде не говорю, а говорю о государевом гневе; не я один, а и прежде Патриархи, как Афанасий Александрийский и Григорий Богослов, также бегали от царского гнева». Патриархи: «Другие Патриархи оставляли престол, да не так как ты: ты отрекся и сказал, что впредь не будешь Патриархом, а если будешь Патриархом, анафема будешь».

Никон: «Я так не говорил, а говорил, что за недостоинство свое иду, а если бы я отрекся от Патриаршества с клятвой, то не взял бы с собой и святительской одежды».

Патриархи: «Когда посвящают, говорят: “достоин”, а ты, Никон, как снимал с себя святительския одежды, говорил: “не достоин”».

Никон: «Это на меня затеяли».

Затем стали читать Никоновскую грамоту к Константинопольскому Патриарху Дюнисию, перехваченную с пути, и попутно предлагать Никону вопросы. Когда читали в грамоте то место, где он объяснял свой уход, ему опять повторили обвинение в уходе, но Никон опять повторил, что великий Государь перестал ходить в Церковь на патриаршие служения, и это он принял за немилость к ceбе; с патриаршества он сошел собою, а не по царскому приказу, патриаршества не отрекался; о государевом гневе объявил небу и земле и, уходя с Москвы, кроме саккоса и митры ничего не взял с собой. Когда Патриархи сказали: «Если бы был на тебе государев гнев, то об этом тебе бы следовало посоветоваться с архиереями и к великому Государю посылать ходатаев бить челом о прощеши, а не сердиться», — Никон ответил: «Я для того и не советовался с архиереями, чтобы Государя на гнев не привести». Но архиереи и бояре на вопрос об обидах Царя Никону говорили: «От великого Государя Никону никакой обиды не было, пошел он с престола не с обиды, а с сердца и отрицался с клятвой; снимая панагию, говорил: “если и помыслю быть Патриархом, да буду анафема”». Об уходе Никона опять говорили в заседании в его отсутствие, причем Царь показал Патриархам письма Никона; из них в одном он назвался бывшим Патриархом (мы знаем в каком смысле Никон так писал, именно, что Царь его не почитает, как надо почитать Патриарха, к которому обязан послушанием в церковных делах), ведь в другом, где Никон протестовал против действий

 

-137-

 

митрополита Питирима в неделю Ваий, он подписался Патриархом. Патриархи объявили, что по царским книгам, кто трижды объявился во лжи (это было в отсутствие Никона), тому верить нельзя; потому не будут верить Никону ни в чем.

Когда Никону поставили, в ответ на его обвинение в поставлении Мефодия в области Константинопольского Патриарха, на вид неканоничность назначения им епископа в Полоцк, который не входил в Московский Патриархат, то Никон ответил, что там не было вовсе епископа, ибо епархия была униатская. Поэтому митрополит Макарий напрасно повторил упрек Никону в своем XII-м томе, что он ставил епископа в чужой епархии. Никон указывал на отсутствие православной епархии.

 

Заочное обвинение Никона в лжи и в оскорблении Царя через обличение в приобщении к католическому учению.

 

Затем, соединив обвинение в отречении с обвинением в оскорблении Никоном всего стада, они тут же прибавили: «По правилам святых Апостол и святых Отец, кто кого оклеветует в каком-либо злом деле и того дела не доведет и какое наказание определено виновному в таком деле, учинить тому, кто оклеветал; а кто на кого возведет еретичество и не докажет, тот клеветник достоин, если духовного священнического чина, низвержения, а если мирянин, — проклятия. А Никон тебя, великий Государь, весь Собор, синклит, и всех православных христиан назвал еретиками; то мы и будем на основании тех правил судить Никона, и это дело станем обсуждать прежде, потому что это дело великое». В заседании 5 декабря опять несколько раз спрашивали об отречении — не с целью углубить дело и уяснить, в чем был гнев Царя, в чем было разногласие Царя с Никоном, кто из них был неправ и кто претендовал на недолжное, — а просто для того, чтобы показать, что Никону ни в чем не верят.

 

Обращение Патриарха Паисия к Царю о причинах своего прихода и его самопротиворчия.

 

В этом заседании Патриарх Паисий обратился к Царю с речью (совершенно противоречащей с письмом этих Патриархов к Константинопольскому Патриарху Парфению, где приход в Москву объяснялся нуждой в дальнейшей милостыни и покровительстве всем восточным патриархатам и надеждой на пользу для греческих интересов): «Благочестивый Государь. Бог весть, что мы пришли в царствующий град Москву не для какой-либо милостыни или нужды, а по твоей царской грамоте, что Патриарх Никон оставил соборную

 

-138-

 

Церковь и свой патриарший престол, и потому Русская Церковь вдовствует 9-й год».

 

Возобновление допроса об уходе Никона в заседании 5 декабря, опять без уяснения его основных причин.

 

А обращаясь к Никону, Патриарх Паисий сказал: «Ты, Патриарх Никон, отрекся от патриаршего престола с клятвою и ушел без законной причины. Для чего ты это сделалъ?» Никон: «Патриаршего престола я не отрекался, клятвы не произносил, а засвидетельствовал небу и земле и ушел от государева гнева. Я и теперь не отрекаюсь исполнить волю царского величества, куда великий Государь изволит, я туда и пойду — благое по нужде не бывает». Патриархи: «Мы слышали мнение, что ты отрекся от патриаршества с клятвой. Никон: «Это на меня затеяли. Если я не годен, то я и теперь не желаю патриаршаго престола, а куда царское величество изволит, туда я и пойду».

Никон вовсе не утверждал, что хочет патриаршей кафедры, да никогда и не стремился занимать патриаршую кафедру при сложившихся условиях вражды против него, и раньше он писал Царю, что он не противится избранию другого Патриарха, но без его содействия всякий, ставший Патриархом, подлежит анафеме. Казалось бы, при отказе Никона возвращаться на кафедру, когда таким образом не было никакой нужды спорить о том, что именно он сделал, в каком смысле ушел с престола, освободил ли он кафедру совсем, или мог возвратиться на нее сам, ибо он теперь-то во всяком случа ее освобождал, то, казалось, надо было вспомнить о начатых в 1665 году переговорах с Никоном об условиях этого освобождения; но это не входило в планы врагов: им надо было отнестись к Никону как к преступнику, чтобы освободиться от него навсегда; для этого надо им было непременно выставить сам его уход как преступление и присоединить к нему новое обвинение в оскорблении им всей паствы причислением ее к еретичеству. Где же обвинение в покушении на царскую власть? Если бы оно было, неужели было бы умолчано об этом, когда в течение 8-ми лет непрерывно отыскивались и собирались обвинения, когда всякий малейший акт Никона извращался с целью представить его криминальным, когда на самом суде пришлось для обвинения прибегать к величайшим натяжкам? Утверждения Никона об его уходе было обезсилены ссылкой на книгу Атталиота, указывающую верить показаниям 2-х или 3-х свидетелей, а его заявления о том, что ложно показывают его личные враги, не было уважено; благожелательные же Никону свидетели на суд не вызывались. Когда митрополит Илларюн заявил, что, «ты и про Святейших Патриархов Паисия и

 

-139-

 

Никон заявлять, что судящие его Патриархи теперь не Патриархи. Отказ Никона отвечать.

 

Макария говорил, что они не истинные Патриархи». Никон сказал: «мне о том достовеpно известно, что на их место поставлены другие Патриархи; говорили мне об этом греки; нужно, чтобы великий Государь указал о том изследовать, допросить греков, да допросить и Вселенских Патриархов по Евангелию». Патриархи, сердясь, стали говорить: «Мы престолов своих не покинули, мы не изверженные (Патриарх Парфений низвергнул их) и патриаршества не отрекались, разве турки без нас что учинили; если же кто и дерзнул наши престолы занять против правил или принуждежем турок, то те не Патриархи, а прелюбодеи. Святому Евангелию тут быть не для чего, архиерею не подобает на Евангелии клясться. А ты, Никон, вовсе отрекся; на тебя есть много свидетелей, что ты патриарший престол оставил с клятвой (свидетельства эти были в 1660 году, но в сущности утверждали это только митрополит Питирим и князь Трубецкой), да от тебя и вся Москва смутилась».

Никон: «Свидетельствуюсь Богом, что от сего часа я отвечать перед вами, Патриархами, не буду, пока вы не предоставите грамоты от Константинопольского и Иеpyсалимского Патриархов». Никон очевидно почувствовал обман его относительно полномочий, не говоря по существу о той несправедливости, которая совершалась над ним. Его протесты против захвата Царем Церкви, обусловленные его обязанностью Патриарха, были приняты как оскорбление, влекущее низвержение.

 

Намеренное искажение действий Никона его врагами.

 

Его уход, предпринятый в архипастырской заботливости показать, что отношение к Церкви со стороны бояр и Царя недопустимо, был принят как оставление обязанностей своего служения, влекущее неспособность возвратиться на престол по 2 кан. Соф. Собора 879 года. Его отсутствие из Москвы (хотя стражи у городских ворот имели приказ не впускать его в Москву, и он въехал в декабре 1664 года лишь по особому указанию Зюзина) почиталось как нерадение наемника, а самый приезд в 1664 году почитался, как насильственный захват престола, при одновременном обвинении в нерадении о стаде. Полное непонимание или, вернее, старание не понять истинное намерение Никона, подтвержденное нежеланием допустить его в Москву на патриаршество, а через это и к Царю, отличают все действия его врагов.

 

Чтение в заседании 5-го декабря патриарших свитков (главы 14-24).

 

Далее мы несколько подробнее воспроизведем заседание 5 декабря по Пальмеру, так как в русских сочинениях

 

-140-

 

оно везде в укороченном виде, а между тем оно характеризует способ применения канонов к делу Никона. Проф. Каптерев, говоря (т. II, с. 347-348) о заседании 5 декабря, говорит о протесте Никона против цитируемых против него правил, но не объясняет причины этого протеста со стороны Никона, не уясняет, что Никон протестовал и против смешения правил произвольным их толкованием в свитках, и против применения их к нему в виду иной природы его ухода, чем та, которая имелась в виду цитированными правилами. Последнее происходит потому, что природа Никоновского ухода не выяснена проф. Каптеревым; он также не выслушал Никоновских объяснений, данных в его «Раззорении»; между тем они объясняют все поведение Никона за период 1658-1664 годов в отношении его к правам на Московский Патриарший престол.

Приняв, как исходный пункт дальнейшего, свои утверждения о винах Никона, судьи перешли к чтению 14-24 глав свитков, пропустив все те главы, которые касались соотношения власти светской и церковной. Сначала прочли 14-ю главу, в которой установлено, что епископ, отрекшийся от своей кафедры и ушедший в число кающихся (кто принял великую схиму), не может на нее вернуться, в подтверждение чего в 14 главе свитков цитировано 13-е правило I-II Собора (в действительности 12-е правило Собора 879 года). Пальмер (т. V, с. 713) замечает, что Соловьев отожествляет текст патриарших свитков, читанных на Соборе, с канонами, смешивая в одно цитаты из канонов по свиткам с самими канонами Кормчей и греческого Педалиона, лежавших на столе перед Патриархами; он пишет: «Патриархи приказали Амасийскому митрополиту по-гречески читать каноны (имея в виду свитки и каноны в том виде, как они приведены там), а по-русски митрополиту Иллариону».

 

Никон заявляет, что глава XV свитков содержит искаженный канон.

 

Они читали первое решение главы XV*: «всякий, кто оставит кафедру по своей воле без преследования, тому не

* Выдавая его за 2-е правило Собора 879 года, тогда как это правило говорило не об уходе, а о принятии монашеского сана епископом, каковой разсматривается этим правилом как отречение, что видно из самого его текста в Кормчей: «аще который епископ или пресвитер, или диакон восхищен снити во мнишеский чин и стати на месте покаяния рекши постригшися, епископ оттоле уже да не имать архиерейскаго сана. Мнишестии во обете покорения имеют словеса ученичества, а не учительства, ни первопрестольства, ни паствити, но пасомому быти обещаваются; сего ради якоже прежде речено есть, повелеваем архиерейского чина и пастырем сущим к тому уже не начальствовати, но в пасомых и кающихся страну себя свободити. Аще же кто се сотворити дерзнет по изъяснению и по разуме ныне изреченнаго суда, иже сам себе святительскаго сана лишил, к тому на первый степень не возвратися его же самеми делесы отвержеся».

 

-141-

 

должно позволять на нее возвращаться» — и далее о покаянии-плуге, от которого руки не отнимаются (как если бы это было сказано в 2-м правиле Собора 879 года, только что цитированном). Тогда Никон, увидев, что читаются не каноны, а произвольно составленные выводы из них, сказал: «Это не каноны Святых Апостолов, или Вселенских, или поместных Соборов. Таких канонов я не принимаю и не слушаю». Патриархи: «Так ты не принимаешь, как канонический, этот наш Собор (скорее — этот свиток), который утвержден против тебя четырьмя Патриархами?» Это была ложь, ибо свиток не поминал Никона, Никон сказал: «Эти писания не лучше старых бабьих сказок, ибо приводятся поддельные каноны, неправильно истолкованные и комментированные. Поэтому я не принимаю их. Ибо кто же говорил, что покаяние есть плуг и кто применял евангелеский текст о плуге к покаянию?» Когда митрополит Павел сказал, что Церковь приняла эти каноны (разумея каноны Собора 879 года), то Никон сказал: «Их нет в русской Кормчей (то есть нет правила или толкования, теперь приписываемого Кормчей); греческие каноны (если там такой текст есть) неправильны, или Патриархи написали свое толкование; и она (то есть Книга, о которой говорится, что она их содержит) напечатана еретиками (как показывает обложка) в Венеции».

 

Никон вновь отрицает факт отречения от кафедры и говорит о гонении против него. В чем выразился гнев Царя?

 

«Кроме того я не отрекался от кафедры (то есть безоговорочно в смысле этого канона, еще меньше принимал великую схиму, которую теперь изволили называть плугом покаяния); это на меня затеяли». Патриархи сказали: «Наши греческие каноны правильные». Когда Тверской архиепископ Иосаф сказал об отречении с клятвой, Никон назвал это ложью и в четвертый раз сказал, что не ищет возвращения на кафедру. И опять Никон повторил, что «если бы отрекся, не взял бы риз с собой». Никон прибавил: «не только его одного гнали несправедливо; это сделали и с Златоустом». Затем, повернувшись к Царю, сказал: «Как на Москве была смута (1648 и 1662 годы), ты в то время страха ради и сам неправду (боярскую) свидетельствовал среди бояр, и я устрашась (твоего покушения этой боярской неправды) ушел от твоего гнева». Так Никон свидетельствовал, в чем состоял гнев Царя: не только в нехождении в Церковь и неудовлетворении за обиду его человека, но в выдаче его боярам, в предоставлении им совершать свои неправды, о которых Царь и сам знает по бунтам 1648 и 1662 годов.

 

-142-

 

Царь сказал: «Ты говоришь неподобные слова и оскорбляешь меня», — и тут поднялось на Никона негодование. После читалась глава о епископе, который, оставив кафедру, отказывается на нее вернуться, 17-я о епископе, совершающем епископские акты после отречения, 18-я о незаконном отсутствш епископа и 19-я о епископе, который по страсти или по нерадению уходит и игнорирует пастырство над своим стадом, оставаясь в своем диэцезе. Правила составлены так, чтобы предусмотреть все комбинации, кроме той единственной, которая отвечала наличной действительности с Никоном, — природе его ухода ради архипастырского воздействия и одновременно ухода от злобы людей по 17-му Сардикскому правилу, разрешающему и вернуться по окончании гонения. Читались правила 20, 21 и 22 о суде над Патриархом и апелляции к Константинопольскому Патриарху.

 

Заявление Патриархов о своем апостольском преемстве и титулах.

По-видимому, в связи с чтением 22-го правила об апелляции к Константинопольскому Патриарху, Патриархи заявили: «Мы все четыре Патриарха — преемники Святых Апостолов. Я, — прибавил Aнтиохийский Патриарх, — преемник князя Апостолов Петра, этот брат мой Александрийский — Марка, Константинопольский — Андрея и Иерусалимский — Иакова, брата Господня. Поэтому, если мы что говорим, то от уст Апостолов и Евангелистов». По Соловьеву, Александрийский Патриарх спросил: «Знаешь ли ты, что Александрийский Патриарх — вселенский судья?»

Очевидно, Патриархи хотели импонировать Никону своим собственным авторитетом и без Константинопольского, ссылаясь на широкие титулы, хотя бы они и не включали в себя особых прав юрисдикции. Но Никон ответил: «Тогда суди себя по тому же правилу, как и нас. В Александрии и Антиохии, как в Москве, нет теперь Патриархов. Александрийский живет в Каире, Антиохийский — в Дамаске» (подразумевается: а Московский — в Воскресенском монастыре). Когда читалась 23-я глава о количестве епископов, судящих Патриархов, в которой есть ссылка на Матфея Властыря, и Патриархи сказали: «Слушай святые каноны», — то Никон сказал (уже по опыту с 14-й и 15-й главой): «Греческие каноны (разумеется в виде, цитированном в свитках) неправильны (если они таковы в вашем Педалионе); они напечатаны еретиками». Патриархи предложили Никону расписаться, что греческий Номоканон еретичен.

 

Разсуждения о суде над Патриархом.

 

Никон, разумеется, отказался сделать это, ибо он высказывался о правилах в том виде, как ему цитировали, и упрек его относился бы к самому Номоканону только в том случае, если бы оспари

 

-143-

 

ваемые им цитаты Патриархов, ему читанные, соответствовали Номоканону в точности. Когда его спросили по существу вопроса, сколько епископов может судить епископа и сколько — Патриарха, Никон ответил, что «епископа — 11, а Патриарха — вся вселенная» (то есть все Патриархи). Патриархи тогда спросили Никона: «Как же ты один низложил неканонически епископа Павла Коломенского (в 1654 году) и сослал его?» Никон: «Я не моим собственным авторитетом низложил его». Видя безконечный словесный спор, Патриархи сказали: «Мы пришли сюда не спорить с тобой, но дать патриаршее решение. Так как ты спрашивал нас, имеем ли мы полномочие других двух Патриархов, то смотри, мы показываем теб их подписи на этих двух свитках, посланных в Москву раньше нашего прихода». Никон посмотрел на подписи и сказал: «Я не знаю их рук». Патриарх Макарий: «Это подлинные подписи Патриархов». Никон: «Широк де ты здесь, а как ответ дашь перед Патриархом Константинопольским?» (Парфением). Поднялись голоса: «Как ты не боишься Бога, что безчестишь Великого Государя и Вселенских Патриархов и называешь истину ложью?» Затем прочли 24-ю главу свитков о нововведениях.

В связи с этим интересно разсмотреть приказ Патриархов отнять у Никона крест, несенный перед ним. Дело в том, что Патриархи такого обычая не знали, ибо Никон перенял его у латинян. В действительности это был малороссийский обычай, которому следовал в Москве и Патриарх Макарий в 1654-1656 году. Он был заимствован от униатов и поляков в Maлopoссии и оттуда перешел в Великороссию. По словам Шушерина, когда архидиакон Анастасий отбирал этот крест у монаха Марка, тот сказал Никону: «Святейший Патриарх, у нас отбирают наше оружие». На это Никон сказал: «Да будет воля Господня. Если дадут приказ отобрать нашу последнюю одежду или сделать еще более неприятное, мы не подлежим за это порицанию, но пострадаем с радостью, страдая за имя Господне». Затем архидиакон поставил этот посох между другими патриаршими посохами.

 

Возражение Никона против искажения и применения 12-го Антиохийского правила.

 

После Патриарх Александрийский сказал: «Хотя я Вселенский судия, я желаю судить по Номоканону», — и велел читать 12-е Антиохийское правило: «Всякий, кто безпокоит Царя и смущает его царство, не подлежит защите». Никон возразил, что эта книга (из которой цитировался канон) напечатана еретиками. «И он мог возразить, — говорит Пальмер, — что этот канон имеет совершенно другой смысл, будучи направлен против тех, которые безпокоят Царя, привлекая его вмешаться посредством

 

-144-

 

его светской власти в церковные дела». Указывалось и на то Никону, что такой канон есть и в русской Кормчей. Но Никон сказал, что и при покойном Патриархе Иосифе неточно печатали.*

* Текст 12-го Антиохийского правила в Славянской книге Правил показывает, что цитата его в свитках искажена. Оно говорит о порядке апелляции в церковном суде и запрещает клирикам, недовольным судом первой инстанции, обращаться к царскому суду, и приказывает обращаться к большему Собору епископов. «Аще же сих пренебрегши, — гласит правило, — Царю стужати будем, таковый да не удостаивается никакого прощения, да не будет места его защищению и да не имеет он надежды возстановления». Так это правило охраняет суд церковный от светской власти, тогда как свитки сделали из него ограждение царства от покушений на его спокойствие.

 

Патриархи задают вопрос о наказании Никона греческим и русским епископам.

 

Патриархи спросили греческих епископов: «Какому наказанию подлежит Никон, который попрал Божественные каноны и презрел предания Отцев, против которого столько обвиненй, который обвинялся в стольких убийствах (это может намекать на дело Ив. Сытина, еп. Павла), и который совершил безчисленные акты грабежа и несправедливости в течение своего патриаршества?» Они сказали: «Он должен быть канонически низвергнут и лишен права совершать священнодействие». «Вы сказали хорошо», — сказали Патриархи. И русские епископы на тот же вопрос ответили: «Пусть он будет низвергнут самым полным образом, ибо он виновен во многих винах». И Патриархи сказали Никону: «Отныне ты не Патриарх, и не должен совершать священнодействий и должен быть как простой монах».

 

Приговор над Никоном, прочитанный 5 декабря, и ответ Никона.

 

У Лигарида помещен такой пригововор, произнесенный в этом заседании: «Благословен Бог. Нам и Святому Духу и Божественно коронованному Царю благоугодно: …и мы постановляем согласно решению Святейших Патриархов, наших братьев во Святом Духе и сослужителей, что Никон более не Патриарх Московский и не должен больше так называться вследствие деяний, теперь изследованных, и вследствие беззаконий, совершенных им, запрещенных канонами и подлежащих наказаниям. Из них главные следующие:

1. Он представлял славнейшего Православного Царя в своих письмах к четырем Вселенским Патриархам отступником и тираном.

2. Он объявил, что весь яснейший синклит латинизирован и обратился к еретическому учению, — без всякого доказательства, только по страсти клевеща на свое стадо.

3. Он упорствовал, презирая патpиаршие свитки и греческие книги, напечатанные в Венеции, отвергая иные поместные Соборы и понося Патриархов

 

-145-

 

Александрийского и Антиохийского, как не живущих в тех городах и не обладающих своими престолами (так оно и было).

4. Он виновен в смертной жестокости, особенно к епископу Павлу Коломенскому.

5. Он сорвал с себя безпорядочно в соборе патриаршие одежды, объявляя себя недостойным.

6. За его акты грабежа, несправедливости и беззакония и за его фантастические идеи мы лишаем его епископской чести и власти, так что в будущем он уже не должен больше называться Патриархом или епископом, но просто монахом. Так пусть он и именуется на все будущее время раз навсегда».

 

Никон, посмотрев на Патриархов, сказал: «Вы не осмелились бы так говорить и действовать, если бы не получили разрешения от Царя». В этих словах заключалось непризнание Никоном канонического суда над Патриархом, который может исходить только от всех Патриархов, как от духовной власти равных по сану. Никон ушел на подворье, не благословив народ и без креста, который до сих пор предносился перед ним. Установленное против Никона обвинение не выдерживает критики.

 

Неоснованность обвинений, объявленных в протоколе 5 декабря.

 

В письме к Константинопольскому Патриарху Никон описывает только действительность: как он сделался Патриархом, на каких условиях, как Царь нарушил клятву, что делал Царь в церковном управлении, как он ушел и проч. Если он говорил об апостасии, то в смысле религиозно-философском, а не в смысле ругани. Об обращении всего синклита к еретическому учению Никон не говорил, а только о приобщении к посланничеству и юрисдикции католика Лигарида, который не только просто был католиком, но, как оказывается из его писем и образа действий, стремился, сделавшись Патриархом на Руси, ввести в ней унию и, может, в этих видах главным образом и старался так над низвержением Никона. Недоверие Никона к патриаршим свиткам, обнаружившееся, как только стали читать свитки, в которых перемешаны тексты канонов с самовольными толкованиями их, вполне оправдано, ибо Никон увидел, что не только исказили природу его удода, но и самовольное толкование правил стали выдавать за сами правила. Он говорит, что если так читаются правила, то значит их исказили и неверно напечатали в Венеции; он, ведь, не был посвящен в ту работу, которую проделали над свитками Лигарид с Мелетием, и не знал причины искажения их. Обвенение в смертной жестокости к Павлу Коломенскому не было доказано. Па

 

-146-

 

вел умер в ссылке от неизвестной причины, а Никон старообрядцев ссылал только ради прекращения их пропаганды, а к казням приговаривали их уже после Собора 1667 года, когда Никон не имел уже никакого влияния. По отношению к Павлу Коломенскому Никон имел одобрение Константинопольского Патриарха и Царя, и Патриарх Макарий его за это не порицал в бытность в Москве в 1654-1656 годах, хотя об этом знал и даже жил в доме Коломенского епископа в Коломне, пока была чума; если бы он находил неправильность в этом, то сказал бы Никону, который, по свидетельству сына Патриарха Макария, Павла Алеппского, просил говорить обо всех недостатках в уставе церковном и весьма почитал его авторитет. Но Павел Алеппский хвалил Никона за ссылку епископа Павла Коломенского (II, 78), очевидно со слов отца своего, к которому относился с почтением. Обвинение в срывании с себя священной одежды с объявлением себя недостойным не было доказано на суде, а только голословно утверждалось, несмотря на протесты самого Никона, которые подтверждаются позднейшими изысканиями по возстановлению речи Никона 10-VII-1657 года и сличению текста читаной Никоном 10-VII-1658 года проповеди Златоуста с собственными пояснениями Никона. Никон говорил о своем недостоинстве как пастыря, обвиняя себя, что его стадо недостаточно просвещено, как обвиняли себя великие архипастыри древности, но его слова об этом недостоинстве его враги приурочили к сниманию одежды, которая всегда снимается после службы, и охарактеризовали как отречение. Огульное, бездоказательное обвинение в грабежах, несправедливостях и фантастических идеях было голословно, и не разработано. Перемены в имущественных отношениях епархий и монастырей, отчисление одних монастырей от епархии и причисление их к другим, закрытие Коломенской епархии и открытие Вятской делалось с ведома Царя, с участием Царя, но ничего Никон на делал в пользу личного обогащения, тратя все только на Церковь и церковные нужды. Что касается фантастических идей, то они названы очень неопределенно; если это выражение имеет в виду борьбу Никона против цезарепапизма, то его идеи не фантастичны, а являются возстановлешем традиции Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, Феодора Студита и вообще святоотеческого учения об отношении государства к Церкви.

 

Тенденциозность суда над Никоном.

 

Суд, не изучивший дела и преднамеренно закрывавший глаза на причины Никоновского ухода, останавливавшийся только на внешних поводах к нему, не принявишй объяснений Никона и не допросивший с его стороны свидетелей, заблаговременно всех сосланных, не может почитаться судом ка

 

-147-

 

ноническим, не говоря уже о способах составления самого соборного суда, о способах составления правил для суда и о просто мошеннической подтасовке инкриминируемых Никону фактов, прежде их судебного выяснения, под искусственно составленные правила, смешанные с толкованием на них.

 

Окончательное судебное решение по делу Никона, читанное 12 декабря в Чудовском монастыре.

 

Но окончательное судебное решение было составлено после и было прочтено во время самого низвержения Никона из сана в церкви Чудова монастыря. Оно было болеe полно не в смысле углубленного разъяснения установленных на суде обвинений, а в смысле прибавлений новых обвинений, которых не было Никону предъявлено на суде, которые фигурируют иногда просто в придаточных предложениях, предшествующих тексту самого обвинения и приговора. Так было с самым главным обвинением, предъявленным Никону уже не на суде, а исторической наукой, основывавшейся на этом документе, а также потомками. Я разумею обвинение в восхищении царской власти. Вот как начиналось это постановление: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Извещение или объявление совершеннаго низложения Никона. Понеже Никон, бывший Патриарх Mосковский, смути достойнейшаго многолетняго царствования благовернаго православнаго великаго Государя нашего Царя и великаго князя Алексея Милайловича всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца и все его православное царство смяте, влагался в дела неприличные патриаршему достоинству и власти, их же главизны боговенчанный Царь наш, прислав нам, возвести нам, четырем Патриархам, вопрошая, лепо ли есть и достойно Патриарху в сицевая врыватися дела, паче же вопрос творя о безчинном оном деле, егда посреди Великия Соборныя Церкви обнажися из всего архиерейскаго одеяния, Никон вопия велегласно; не к тому есмь Патриарх Московский, ниже ктому пастырь вменяюси, но пасомый, яко грешник и недостойный».

Таким образом Патриархи сообщают, что Царь послал спросить их, подобает ли вмешиваться Патриарху в такие дела, изследовать о безчинном снятии Никоном одежды и оставления стада уходом в место кающихся, в основанный им монастырь; также далее сообщалось о совершении им епископских актов после отречения, о профанировании святых мест перенесением названия Новаго Иерусалима на свой монастырь, об ограблении в пользу церкви земель, о препятствовании ставить другого Патриарха. Вследствие этого Царь де просил лично прибыть Вселенских Патриархов, но два Патриарха не смогли придти из-за страха перед турками, а два пришли с согласия двух других (это была явная ложь). Так указание на

 

-148-

 

вмешателество Никона в государственные дела помещено даже не в самом обвинении Никона, а в истории, разсказывающей о приглашении Патриархов в Москву, и то лишь в качестве мотива, будто бы побудившего Царя призвать Патриархов. Насколько это лживо, видно из того, что уже в 1657 году Царь сам свидетельствовал, что Никон не вмешивается в государственные дела, очевидно, в виду прекращения регентства с возвращением Царя с войны, а после этого Никон через год оставил и церковные дела. Мы подчеркиваем только, что это вмешательство не фигурирует в числе обвинений Никона самими Патриархами, как особое деяние, ими изученное, тогда как другие перечислены среди обвинений. Трудно себе представить, чтобы, если таковые были в действительности, то были бы умолчаны, среди такого старания придумать и создать другие обвинения, искусственно натянутые.

Сказав, почему их позвали, Патриархи продолжали: «Се мы, Божией благодатию и многолетствия достойнейшаго Царя нашего счастием приидохом два Патриархи, си речь, Паисий Папа и Патриарх Александрийский и судия вселенский и Макарий Божия града Антиохии и всего Востока Патриарх, во еже бы нам судити и утвердити патриаршие наши томы, уже прежде самими подписанми утвержденныя и укрепленныя апостольскими и вселенскими и поместными различных соборов правили всякое церковное того места прилучившееся дело. Тем же убо пришедши в царствующий град Москву и сотвориша прелестное взыскание, обретохом винна, во всех главах и должно всем появлениям, о них же глаголяше оба томы пререченнаго Никона (это они нашли во время заседания 30-ХI без опроса Никона огульным общим вопросом) во всем о нем же глаголаше свидетели о отречении Никоновы патриаршаго престола. Ктому и иная многая преступления си речь, яко проклинаше Архиереи российские в Неделю Православия всякаго истязании и суда кроме; еще же ругался обычаем глумителей двум Архиереям, единаго именуя Анну и Каиафу (Астраханского Иосифа и Паисия Лигарида) такожде двух от синклита царских боляров и посланников именова Иродом и Пилатом (Одоевского и Родиона Стрешнева во время следствия 19 июля 1663 года). Тем же убо Никон призвася по обычаю церковному да приидет и даст правильный ответ о них же оглаголан быше. Но Никон не точию не смиренным прииде образом, яко же мы ему братолюбиво прописахом, во еже бы пристяжати вящую милость, паче же нас оглаголовати не преста, поведуя не имети нас древних престолов наших, вне же наших епархий скитающеся пребывати, единаго во Египте, другого же в Дамаске безпрестольно (это было верно). Еще же и томы наши именова басни и бяди, того

 

-149-

 

ради яко приводихом за его преступления правила, прямо его преступлениям противящеся, яже он нарицаше лживая (Никон заявил, что толкования томов не соответствуют канонам). Еще же второй закон (второе правило) сотворен на Соборе, бывшем в Святой Софии, повелевающий сице яко Архиерей нисшедший на место кающихся, не может архиерейская действовать Сей он канон весьма отрече (в действительности канон к Никону неприложимый, ибо он великой схимы не принимал) и вся правила Поместных Соборов, бывших по Седьмом Вселенском Соборе, всячески отверже (в том виде, в котором они выдавались как за напечатанные в греческом Номоканоне), обаче же в свитце архиерейском обретохом бывати исповедание от священника, хотящаго хиротонисатися, яко приемлет всякое церковное предание и неписанное, Вселенския и Поместныя Соборы, наипаче же в Царьграде бывшие, в преславном храме Премудрости Бога Слова: такоже в Богом хранимой палате на Варлаама рожденного в Калаврии и на Анкидина и их подражателей иже верно Седьмый Вселенский Собор утверди. Паче же сих толкования и сказания яже обще мы яко Архиереи и учители Церкве Христовы сотворили, самые суеты рече быти. Во утверждение убо вящее глаголов наших и пространнейше удовление тогда присутствовавшим предложихом же и книгу Номоканона, но сию книгу с великим безстыдством назва еретическою (ибо судьи, приводя неверно каноны, утверждали, что так написано в греческом Номоканоне) того ради, что инде напечатася, си речь, в странах западных. Ктому во епистолиях к нам, четырем Патриархам (в действительности одному Константинопольскому) посланных, извествова православнейшаго нашего Царя латинствовати, нарицая его мучителя неправедна и уподобляя его Иеровоаму и Озии; подобно же синклит и всю Российскую Церковь к латинским догматам и отступству бедне падшую быти, порицал и яже стадо себе врученное, не пастырь, но наемник правильно вознепщуется и яве наречется, зане же не полагает души своея за овцы своя (Никон как раз оберегал Царя и всех от Лигарида, но безрезультатно). Еще же и Архиерея сам един низверже кроме всякаго Поместнаго Собора, на нем же должен бяше явити его погрешения (Павел Коломенский, меры к которому Никон применил по совету Константинопольского Патриарха Паисия)… По низложении Павла Коломенскаго, его же из мантии обнажи жестоце и на дальняя заточения предаде, не помянув оного словесе, яко дважды никако же казнить подобает за то же и едино преступление (здесь было одно наказание — от власти духовной, но выполненное от светской). Тем же прилучися архиерееви тому изумитися и погибнуть бедному кро

 

-150-

 

ме вести: от зверей ли снеден, или в воде утопе. Еще же и отца своего духовнаго повеле без милости бити, даже обезвечену ему на ноги быти, якоже сами язвы его видехом» (об этом в суде не было и речи).

Bсе новые обвинения на Никона понадобились потому, что в 1660 году собор и Царь не решились низвергнуть Никона из сана, ибо обвинение тогда базировалось только на его уходе, который враги называли отречением.

Далее грамота говорит о наказании, положенном на Никона: «Познавши убо Никон не архиерейская употребляше кротость, но мучительски неправдам приложися, хищениям предадеся и мучительствы обвязали, по святым и Божественным правилам Вселенских и Поместных Соборов, сотворихом его всякаго священнодейства чюжда, во еще бе ему ктому не действовати архиерейски, ибо его совершенно низложихом мы, Патриархи с омофори и с епитрахили перед всем священным собором, изъявляюще от ныне вменитеся и именоватися простым монахом Никону, а не ктому Патриархом Московским. Сия вся правильно сотворихом, кроме всякаго лицеприятия и кроме страстнаго суждения, боящеся немогуща преложитися ока Божия имать бо Бог око отмстительно (оба Патриарха были повешены султаном) и страшашеся будущаго онаго судилища, воздающаго казнь втайне, разсуждающе же в уме и в мысли нашей в сем и в будущем веце вечнаго огня, вечное мучение праведней и по Бозе суд изнесохом и сотворихом место паки его пребыванию до кончины жития его назнаменовахом в монастыре, во еже бы ему безтрепетно и безмолвно плакатися о гресех своих. Повелехом же при нем быти благоискусну некоему мужу архимандриту опасений ради, да не дерзнет кто от безчинных ругатися ему и обиду творити; и он же сам впредь да не дерзнет коварств каких составляти. Еще же завещахом при нем быти честному мужу дворянину с малым числом людей служилых всякого опаства ради, дабы к нему и от него мятежным писаниям не исходити».

 

Обряд низвержения из сана, проделанный с Никонои 12 декабря.

 

Самый обряд низвержения из сана происходил в маленькой церкви Чудова монастыря в отсутствии народа, в присутствии всех тех же архиереев, а среди бояр названы Шушериным князь Одоевский, князь Черкасский и князь Юрий Долгорукий. Не пришел лишь Царь. Из архиереев не хотел прибыть Симон Вологодский, страдая за неповинное обвинение Никона, сказавшись больным, но его принесли в церковь на носилках. Приговор был прочитан Никону, стоявшему посреди церкви, по-гречески, а потом по-русски митрополитом Илларионом Рязанским. Шушерин говорить (с. 125), что «слы

 

-151-

 

шав тое их неправедное извержение, Святейший Никон, яко быша вся вины написаны, вся ложь и клевета, возбрани некую речь неправедно писано… Егда же притено быть извержение оно, тогда Вселенстии Патриарси снидоша со своих мест, и приидоша пред царския двери суще в омофорах и прочетше некия молитвы краткия, по семь обращшеся, приступиша ко Святейшему Никону, показующе рукою своею и глаголюще чрез толмача, повелевающе ему сняти с себя клобук, бе же на главе Святейшаго Никона Патриарха клобук черный, на нем же изображен беше честный и животворящий крест дражайшим жемчугом. Вопроси же Святейший Патриарх, чего ради повелевают ему сняти клобук? Они же рекоша: «Понеже Собор сей осуди тя, и дела твоя обличише тя, — сего ради отсель не подобает ти нарицатися Патриархом; зане ты сам собою и гордостью своею оставил свою паству твою самовольно с клятвою». Никон же отвещав рече: «Аще и Собор сей осуди нас неправедно, аще и дела наша небывшая обличиша нас или паству свою оставих, но сего не сотворю, еже бы мне самому сняти с себе, утвердих в восприятии священнаго и монашескаго образа, яко сохранити ми се даже до исхода души моея, а еже вы хощете, то и творите, видех бо вас, яко вы зде пришельцы есте, приидосте бо от дальних стран и от конец земли, не яко ино что благо содеяти, или мир сотворити, но яко пребывающе в турецком порабощении и скитающеся по всей земли, яко сущии просителие, да не токмо что себе потребная, но и обладающему вами дань воздадите». Приложи же Святеший Патриах Никон и се: «Вопрошаю вы и о сем, откуда вы сии законы взяли есте яко тако дерзновенно творити? Аще бо аз и повинен бы бех и осуждения достоин, чего ради сие тайно творите, яко же татие, приведосте бо мя в сию церковницу в монастыре сущую, в ней же не обретается Царское Величество и весь его царский синклит, такожде и всенародное множество Российской земли? Или аз по благодати Святаго Духа паству свою или пастырский жезл в сей церковнице восприях?.. Мы же избранием Пресвятаго Духа, желанием и тщанием и прилежным слезным прошением и молением Благочестивейшаго Царя и его страшных и нестерпимых клятв, засвидетельствованных самим Богом, восприяхом патриаршество в святой Соборной и Апостольской Церкви перед всенародным множеством, ни желанием, ни тщанием, ни снисканием коего-либо образа, и аще ныне желание вам бысть, еже не праведно нас осудити и изврещи, да идем во Святую Божию Церковь в ней же восприяхом пастырский жезл, и аще обрещуся достоин вашего намерения, то буди вам яко же годе, и еже хощете, то тамо и творите». Но Никону не вняли, и нечестивый

 

-152-

 

суд закончился среди врагов его, вдали от людей.

 

Мотивы действий Патриархов в суде над Никоном.

 

Этот приговор наделал хлопот двум Патриархам, осудившим Никона. Каптерев сообщает (т. II, с. 481), что они были низложены Вселенским Патриархом вместе с собором именно за то, что поехали в Москву для суда над Никоном. Чтобы оправдать себя в глазах Патриархов, они, желая привлечь их на свою сторону, послали им письма, в которых жертвовали исторической достоверностью, что будто они поехали в Москву (полагая, что Константинопольский Патриарх послал своего экзарха, а что Патриарх Нектарий туда уехал уже), писали, что вся их деятельность, была направлена, чтобы «возстановить и возвысить рода нашего преизящную святость, чести ради общия и лепоты рода нашего». Говоря о мотивах двух Патриархов [Александрийского и Антиохийского], побудивших их ехать в Москву, вопреки двум другим Патриархам [Константинопольскому и Иерусалимскому], Каптерев пишет (т. II, с. 489), что, «решаясь на такой рискованный шаг — самовольную поездку в Москву, они руководились особыми и очень важными соображениями — получить возможно богатую и обильную милостыню, которую, вероятно, обещал им грек Мелетий, уговаривавший их ехать в Москву. И они действителено получили ее в огромных цифрах в разное время: подробное исчисление Каптеревым подарков, полученных в разное время, дает сумму по 200.000 золотых рублей на каждаго Патриарха (т. II, с. 490).

Кроме того, Патриархи получили огромные деньги на содержание всей своей огромной свиты, значителено превышавшие самые широкие потребности. Они наживались сами еще от этой свиты, привозившей разные священные предметы, за которые брались огромные деньги. Кроме этого безпошлинно привозились товары и вывозились; часть барыша получали Патриархи. Вся огромная мирская свита из «племянников» и родственников Патриархов, занимавшаяся торговлей, жила также на счет Московского правительства, получала подарки от правительства, возила товары на казенных подводах, и во всем этом Патриархи состояли пайщиками. Поэтому Патриархи, когда по пути из Астрахани в Москву, перешли с барок на сушу, то потребовали для себя 400 подвод (т. II, с. 494).

 

Отношение Константинопольского Патриарха к совершившемуся приговору над Никоном. Письмо Парфения IV Царю.

 

Московское правительство очень было обезпокоено, когда узнало о низложении Патриархов, последовавшем еще до времени самого суда над Никоном; подарками и грамотами оно добилось у Константинопольского Патриарха Мефодия возстановления их на своих престолах, но оно хлопотало еще об утверждении постановления Московского Собора по делу Никона перед Констан

 

-153-

 

тинопольским Патриархом, ибо постановлени Собора могли вызвать протест. «Судя по тому, — пишет Каптерев (т. II, с. 488), — что подобного документа и ссылок на него никогда и нигде не встречается, можно думать, что Константинопольский Патриарх вовсе не собирал у себя Собора для разсмотрения и утверждения деяний Московского Собора, как этого хотело и добивалось наше правительство. Но если со стороны Греческой Церкви и не было формального соборного одобрения деяний Московского Собора, то не было оттуда и протеста: осуждение Никона, как совершивипйся факт, молча было принято всеми на Востоке, что, между прочим, видно из позднейших разрешительных грамот Никона. Но Константинопольский Патриарх Парфений, вновь вступивший на престол, писал 15 января 1668 года Царю: «Будь Царем совершеннейшим, справедливым, тебя зовут милостивым, окажи эту милость требующим, из них есть и один много пренебрегаемый Никон; довольно, довольно для него такого изгнания, молим тебя, возврати его в монастырь свой, для наказаний ему достаточно одной ссылки, не обременяй его большим, оставляя такого достойного человека в таком великом пренебрежении, возврати из ссылки крестившаго твою благословенную отрасль, не медли Царь, молю тебя, но как можно скорей дай освобождение Никону, чтобы возвратился в монастырь свой, да радуется и вся вселенная, скорбящая о нем».

 

Положение финансовое Лигарида в Mocкве.

 

Что касается Лигарида, то, помимо надежды на высокое положение в Русской Церкви, он получал также огромные деньги от Царя, которые вымогал у него под разными лживыми предлогами, — то на выкуп его несуществующей епархии от турок, то на содержание слуг, то на архиерейские одежды, то на покупку карет и лошадей, то якобы на подати своему Патриарху и на уплату долгов епархии, — причем Царь давал от себя богатейшие подарки. Вдобавок Лигарид занимался торговлей и хлопотами по представительству за греков-купцов, с которых также вымогал деньги (Каптерев, т. II, с. 271-274). Он пользовался огромным влиянием: так Афонский архимандрит Феофан в июне 1663 года, за посещение Никона без дозволения Царя (когда он и разсказал Никону все прошлое Лигарида), был выдан Лигариду и сослан в Кирилловский монастырь. Вот способы и люди, через которых Московское правительство добилось с виду как-будто канонического удаления Никона в ссылку. Дальнейшая судьба Никона в ссылке еще более подтверждает, что она была больше делом бояр, чем Царя, принужденного в значительной мере уже только нести последствия созданного положения. Со стороны Царя были постоянные

 

-154-

 

присылки к Никону подарков, испрашивания молитв, благословений (как будто Никон не был лишен сана) и прощения, но, когда не стало Царя Алексея Михайловича и на престол вступил юный Царь, сначала совершенно не понимавший всего проделанного с Никоном, то бояре, среди которых опять взяли верх Милославские с Патриархом Иоакимом, подвергли Никона еще болеe нелепому суду в 1676 году, по которому его перевели из Ферапонтова монастыря в Кириллов на гораздо более тяжелое заключение, а перед этим, за короткое время второго брака Алексея Михайловича (1672-1676), участь Никона была настолько облегчена, что он свободно ездил из монастыря и принимал множество народа, который лечил.

 

Никон возлагал ответственность за приговор на Царя, но болеe виновными считает бояр.

 

Никон возлагал ответственность за приговор на Царя: это видно из приведенных уже нами последних слов его Патриархам в заседании 5 декабря, а в другом заседании, когда на него понеслось со всех сторон негодование за то, что он всех сопричислил к костелу, он прямо сказал Царю: «Моя кровь и грех всех на твоей голове, Царь». Оставляя ответственность на Царе, который не оценил того, чем был Никон для царской власти, Никон, мы видели, большими виновниками в своем гонении считал бояр; так он писал в «Раззорении»: «Больше виновен тот, кто побудил к гонению»; так он говорил и на суде, напоминая Царю, что тот сам в 1658 и 1662 годах свидетельствовал неправду бояр. Разсмотрение дела суда показывает, что процесс над Никоном нельзя назвать судом в юридическом смысле, ибо это был суд политический в смысле определенного преследования для достижения предустановленной цели, но облеченного в судебные формы.

 

Судьба Никона в ссылке. Два течения в Москв в отношении к Никону.

 

После ссылки Никона отношение к нему со стороны Московского правительства двойственное: Царь хочет смягчить ему участь, бояре — отяготить. Эти два течения все время пересекают друг друга; но точка зрения Никона всегда оставалась одна. Делая ответственным за приговор Царя, он на другой день после низложения 13 декабря 1666 года в ответ на просьбу Царя о благословении через боярина Родиона Стрешнева, категорически в этом отказал, заявив: «Если бы благоверный Царь желал от нас благословения, то не оказал бы нам такой немилости». Никон был человек принципа и отказался принять от Царя богатые подарки и шубу на дорогу, несмотря на все уговоры Стрешнева и Морозова и на то, что у него не было с собой шубы, которую уже в пути ему дал сопровождавший его архимандрит Иосиф.

 

-155-

 

Никон не прощает Алексея Михайловича как Патриарх — Царя, но прощает как человек человека.

 

Точка зрения Никона ясна; когда Царь просил прощения и благословения, присылая подарки в Ферапонтов монастырь, Никон прощал его, но одновременно говорил, что полное прощение может дать тогда, когда Царь вернет его из ссылки в Воскресенский монастырь; тогда он даст прощение полное под епитрахилью; до тех пор полного прощения быть не может, ибо не будет налицо реального раскаяния в совершенном над Никоном нечестии. Когда прехал к Никону новый пристав Наумов 19 января 1667 года, то Никон отвечал через него Царю: «Ты боишься греха, просишь у меня благословения, примирения, но я даром тебя не благословлю, не помирюсь; возврати из заточения, тогда прощу… Когда перед моим выездом из Москвы ты присылал Родиона Стрешнева с милостыней и просьбой о прощении и благословении, я сказал ему — ждать суда Божия. Наумов говорит те же слова, и я ему тоже отвечал, что мне нельзя дать просто благословение и прощение. Ты меня осудил и заточил, и я трикратно тебя проклял по Божественным заповедям паче Содома и Гоморры; в первый раз, как уходил (в 1658) с патриаршества ради гнева твоего, выходя из церкви отряс прах от ног своих, и во второй раз, как приходил пред Рождеством (1664), был изгнан, во всех воротах городских отрясал прах, в третий раз как был у тебя в столовой в другой раз, выходя, стал посреди столовой и обратясь к тебе, отрясая прах ног, говорил: кровь моя и грех тех буди на твоей голове». И Никон был непреклонен, несмотря на то, что режим его делали более суровым именно за его непреклонность, и смягчали, когда Никон проявлял меньше непреклонности. После многократных просьб Царя Никон послал ему благословение и прощение личное за себя, предупредив, что это прощение не есть полное, которое возможно, если только Царь аннулирует приговор суда.

7-IX-1667 года Никон писал Царю: «Ныне 7 сентября приходил ко мне Степан Наумов и говорил мне великим Государевым словом, что повелено ему по вашему государевому указу с великим прошением молить и просить о умирении, чтобы я, Богомолец ваш, тебе великому Государю подал благословение и прощение, а ты, Государь, меня, Богомольца своего по своему разумению пожалуешь. И я тебя, великого Государя, и все твое царское семейство благословляю и прощаю. А когда я Богомолец ваш ваши государския очи увижу и тогда вам, Государям со святым молитвословием наипаче прощу и разрешу, как Святое Евангелие показует о Господе нашем Иисусе Христе и Деяние Святых Апостол, (которые) всюду с возложе

 

-156-

 

нием рук прощение и цельбы творили, Смиренный Никон милостью Божией Патриарх, засвидетельствую страхом Божиим и подписанием своей руки». Никон не признавал канонической действительности низложения и считал себя Патриархом. Так молились за него, как за Патриарха, и его близкие монахи, добровольно разделившие с ним ссылку.

 

Отношение Царя к Никону в ссылке.

 

Посланные, приезжавшие к Никону от Царя, величали его от имени Царя великим и святым отцом. Царь неоднократно присылал Никону подарки и дары богатые, которые Никон иногда отказывался принимать (например по случаю смерти царицы Марии Ильинишны, сказав, что и даром молиться будет), иногда принимал, когда предполагал в отношении Царя преддверие своего освобождени; в зависимости от этих личных отношений к нему Царя, отражавшихся в поведении приставов, Никон иногда снова угрожал, что не будет посылать благословение, и опять не будет ничего принимать от Царя, и перед Богом плакать будет и говорить снова, что прежде говорил с клятвой. Но в одном он остался верен— прощения полного он Царю не дал, ибо Царь не исправил своего греха перед Церковью и не освободил от невинного заточения Патриарха. По-видимому, Царь очень тяготился своей виной в участи Никона, ибо в его духовной читалось над его гробом: «При сем же аз прощеная прошу и разрешения от Церкви Божией и от слуг ея, от отца моего великого Господина Святейшаго Никона Иерарха и блаженного пастыря, аще и не суть ныне на престоле сем Богу тако изволившу, такожде разрешения прошу от Святейшаго Иоакима Патриарха Московского и всея Руси и Преосвященных Митрополитов, Архиепископов и Епископов и у отца моего духовнаго протопопа Андрея Савиновича и у всего Освященнаго Собора и монашескаго чина» (приведено из Николаевского, взявшего эту запись из фонда «Рукописи библиотеки С.-Петербургской Духовной академии»).

 

Никон сам также просил прощения у Царя за личные обиды. Его сообщения Царю о своей жизни в ссылке.

 

Никон со своей стороны сам просил у Царя прощения за свои личные обиды; свидетельством этого осталось его письмо от 25 декабря 1671 года, посланное иеродиаконом Мардарием (добровольно разделившим заточение Патриарха), в котором Никон просил у Царя ради праздника Рождества Христова полного прощения во всех оскорблениях, нанесенных ему в прежнее время. Затем Никон описывает жизнь свою в Ферапонтовом монастыре при приставе Наумове, и в конце письма умоляет Царя об облегчении своей участи. «Ради вин моих отвержен я в Ферапонтов монастырь. Теперь я болен, наг

 

-157-

 

и бос, креста на мне нет третий год; стыдно и в другую келью выйти, где хлеб пекут и кушанья готовят, потому что многия части зазорные непокрыты; со всякой нужды келейной и недостатков оцынжал, руки больны, левая не подымается, на глазах бельма от чада и дыма, из зубов кровь идет смердящая, и они не терпят ни горячаго ни холоднаго, ни кислаго, ноги пухнут и потому не могу церковного правила править, а поп у меня один и тот слеп, говорить по книгам не видит: приставы ничего не продать, ни купить не дадут, никто ко мне не ходит и милостыню просить не у кого. А все это Степан Наумов навел на меня за то, что я ему в глаза и за глаза говорил о неправдах его, что многих старцев, слуг и крестьян бил, мучил и посулы брал… До тебя это дошло и ты прислал Ивана Образцова с милостивым указом; он поосвободил нас, но Степану никакого указания не учинил; как было велено, только в хлебной избе часа на два посадил. А Степан немного спустя начал мучить меня пуще прежняго: служка мой ходит к нему раз десять для одного дела, все времени нет! А если выглянет в окошко, с шумом говорит: я в монастыри писал, чтобы прислали запасное (в Кириллов монастырь и другие, которые присылали на содержание Никона по приказу Царя), но они не слушают, а у меня приказа нет, чтобы на них править; они говорят: “пора прихоти оставить, ешь, что дадут”. Когда к Степану весть пришла, что твоего царевича Алексея не стало, то девка его пришла в другую избу и говорила: “Ныне на Москве кручина, а у нашего боярина радость, говорит: теперь нашего колодника надежда вся погибла; на кого надеялся, и того не стало, кроток будет”. А теперь кн. Самойло Шайсупов (новый пристав) делает все по Степанову. Прошу тебя: ослаби ми мало, да почию прежде даже отыйду, прошу еже жити ми в дому Господни во вся дни живота моего». После вскоре наступила лучшая пора в жизни Никона в ссылке до лета 1674 года, когда на патриарший престол взошел Иоаким, а лично Царь до смерти своей († 1676 год) исполнял нередко самые прихотливые желания Никона.

 

Никон в ссылке не признавал суда 1666 года над собой каноническим.

 

Никон всегда подписывался Патриархом и писал Царю в январе 1672 года: «Собор судивших меня Патриархов Паисия и Макария я ставлю ни во что, потому что Патриархи ушли с своих престолов, и на их места поставлены другие. Я повинуюсь Константинопольским Патриархам и прочим Вселенским Патриархам, занимающим свои престолы». Далее Никон просил прощения за то, что об этом говорил и писал Царю в досадитель

 

-158-

 

ной форме, просил прощения и милости, приписывая, что от Бога Царь получит награду, чтоб не мстил ему за это.

 

Царь делает послабления Никону, когда с вторым браком Царя обезсиливаются Милославские.

 

Посл 1672 года, когда Царь только что вступил в брак с Наталией Кирилловной Нарышкиной, в Москве значительно обезврежена была партия врагов Никона, и Царь имел возможность делать Никону всевозможные послабления; предоставил ему свободу передвижения, так что Никон ездил по соседним монастырям, развил хозяйство, принимал массу народа, до 40 человек в день, для лечения лекарствами, которые выписывал из Москвы или составлял сам. За это время враги Никона, по доносам самых низкопробных людей, составили много клевет, и когда со смертью Алексия Михайловича они вошли в силу, то выместили Никону тяжелым заключением в Кирилловом монастыре, последовавшим без всякого следствия и суда.

 

Никон считает суд 1666 года несчастьем для Русского государства и Церкви.

 

Никон почитал величайшим грехом деяния восточных Патриархов, и как всякий грех, он в его глазах должен был дать тяжелые последствия. «Если неразумная запретительная клятва восточных Патриархов осуждением русского первосвятителя, наложенная на весь русский народ, не снимется, добра ждать нечего», — говорил Никон Стрешневу, сообщавшему ему в марге 1669 года о смерти царицы Марии Ильинишны. С своей точки зрения Никон видел в этом суде несчастье не только для себя, но для всей Русской Церкви и Русского государства, и он изменил бы себе, если бы дал Царю прощение за его действия в отношении к Русской Церкви, в каких бы личных отношениях к нему он ни состоял в последние годы жизни Царя, присылавшего посланных узнать о нуждах Никона, посылавшего ему поклоны, величавшаго его святым великим отцом, исполнявшего почти все его желания по обиходу жизни и присылавшего такие ценные подарки, что Никон давал деньги взаймы монастырям и даже занялся опять своей любимой деятельностью — благотворительностью.

 

Никон отказывает в формальном прощение даже умершему Царю.

 

И когда с нарочным, посланным из дворца, ему пришла весть о смерти Царя, Никон расплакался, но отказал в формальном письменном прощении умершему Царю и с болью в сердце, со слезами на глазах сказал: «Воля Господня да будет, если Государь здесь на земле перед смертью не успел получить прощения с нами, то мы будем судиться с ним во Второе пришествие Господ

 

-159-

 

не; по заповеди Христовой я его прощаю и Бог его простит, а на письме прощения не дам, потому что при жизни своей не освободил нас от заточения».

 

Выявление боярской злобы после смерти Царя Алексея Михаиловича, до тех пор сдерживаемой.

 

Наряду с таким отношением Царя к Никону, против него продолжается в Москве неугасимая боярская злоба, степень проявления которой зависит только от возможности ее проявить в зависимости от политического веса врагов Никона в то или другое время. Между прочим, историк Татищев, доказывая преимущества самодержавия для России, пишет: «Вышеобъявленный (то есть боярское правление) безпутный и государству вредный порядок правления неколико Царь Алексей Михайлович исправил и власти своея прибавил, коему властолюбивый Патриарх Никон столько в том воспрепятствовал, что он не мог совершенно самовластия получить, а по свержению онаго, болезнь и другия препятствия не допустили» (т. I, с. 545). Татищев считает, что борьба из-за притязаний Никона помешала Алексею Михайловичу довести борьбу с боярством до конца, ибо он для борьбы с Никоном нуждался в поддержке бояр. Но дело-то в том, что с Никоном-то Царю нечего было и бороться: бояре и натравили Царя на Никона, чтобы разбить их союз против боярства. Мы можем видеть боярскую злобу во многих случаях за время заточения Никона, пока ей не удалось заточить Никона в Кирилловский монастырь на безысходное жительство в келье — без чернил и бумаги, почти без книг (все было отнято, кроме Псалтыри и Библии) и с удалешем его слуг, добровольно пришедших разделить с ним заточение. Так как сам Царь постоянно поцерживал с Никоном отношения и своими дарами, испрашиваньем благословения и заботой о нем, даже как будто подогревал надежду на возвращение, то враждебная Никону партия зорко следила, чтобы этого не допустить. Враги его старались истолковать в худую сторону все действия Никона и составляли на него даже ложные доносы. Вред этих доносов до времени ограничивался тем, что Царь стеснялся в своих отношениях к Никону и не исполнял тех перемен к лучшему, которые сулил, отправлял послов со словесными поручениями; сменял приставов, досадивших Никону, но письменных инструкций для руководства в руки им не давал.

 

Неурегулированность положения Никона в ссылке.

 

От этого эти лица в от ношениях к Никону руководились взглядами разных сильных при дворе лиц, и участь Никона от этого постоянно колебалась: то его сажали за железную решетку и отводили в сторону дорогу, чтобы он был дальше от

 

-160-

 

людей, то он получал свободу, ездил верхом, устраивал рыбные ловли, вел хозяйство, в котором было несколько лошадей, коров, немало вольнонаемных работников, строил кельи, получил в свое распоряжение церковь Богоявления над монастырскими воротами, куда Царь присылал утварь, книги, как было за период 1672-1674 годов (с женитьбой Царя на Нарышкиной). Но неопределенность положения не могла не мучить Никона. Так после приезда в июле 1667 года пристава Образцова открыт был к Никону доступ для посторонних; немедленно увеличилось при нем количество келейных старцев, вернулись некоторые старцы, пришедшие добровольно из Воскресенского монастыря, но ушедшие, когда в марте этого года Наумов посадил Никона за железную решетку: по словам Никона, он днем с лучиной теперь должен был отправлять келейное правило и был разобщен с внешним миром. В Москве партия враждебная Никону узнала, что он даже посылает старцев с письмами; в августе 1667 году арестовали и сослали иных лиц, Наумову сделали выговор; он стал следить за перепиской Никона и за протест посадил его под стражу. К этому времени и появилисьь вырезанные по приказу Никона старцем Ионой надписи на крестах, поставленных вне монастыря на дороге:

 

Надпись на крестах в Ферапонтовом монастыре.

 

«Никон, Божией милостью Патриарх постави сей крест Господень, будучи в заточении за Слово Божие и за Святую Церковь, на Белоозере в Ферапонтовом монастыре в тюрьме». Эта надпись правильно выражала ту истину, что Никон пострадал за учение, основанное на Святых Отцах, и за обличение тьмы духа века сего.

9 апреля 1668 года недовольные в Москве созвали Собор с неуехавшими еще Патриархами, который постановил перевести Никона в более дальний монастырь, переменить Спасского архимандрита Иосифа, бывшего при Никоне, и приказать другому, под угрозой церковной казни, чтобы никого в тот монастырь ни с какими письмами и посылками к Никону не пропускал. И от него, Никона, никаких писем ни к кому и ни с кем бы не было. Это не было исполнено благодаря протесту Царя, но иллюстрировало наличность борющихся в Москве сторон, которая отражалась на участи Никона; облегчение участи его задерживалось, до самого удаления Наумова в половине 1671 года Никону приходилось испытывать всякие муки. Всех приходивших к Никону привлекали к допросу: кто не давал показаний или путался в них, того отправляли в Москву, в Приказ Тайных Дел для допросов, наказания и ссылки. Целых три года — 1668-1671 — было так, причем подвергались такой участи и монахи, и крестьяне

 

-161-

 

более северных монастырей, приходившие к Никону. В ноябре 1668 года приезжал допросить Никона стрелецкий глава Лотохин об извете его, поданом на основании доноса его старцев, ездивших в Москву, что Богдан Хитрово хочет занять первое место при Государе. Старцы перепутали фамилии лиц, назвали в Москве Ртищева вместо Хитрово и запутались в показаниях. Когда приехал Лутохин в Ферапонтов монастырь, то здесь на Никона последовал донос в государственной измене.

 

Ложный донос на Никона в государственной измене с донскими казаками Стеньки Разина.

 

Впоследствии, в 1673 году, игумен Афанасий публично каялся в своих ложных показаниях на Никона Лутохину, но дело было сделано и причинило много тревог Никону. Теперь бывший при Никоне Новоспасский архимандрит Иосиф, раньше хорошо относившийся к Никону, узнал, что им в Москве недовольны и хотят переменить, просил в октябре 1668 года об его замене, решил добиться перевода, но, не получая ответа, объявил государево дело, чтобы его взяли в Москву для допроса, а объявил он вот что: «Весной 1668 года были у Никона воры, донские казаки; я сам видел у него двоих человек, и Никон мне говорил, что это донские казаки, и про других сказывал, что были у него в монашеском платье, говорили ему, нет ли ему какого утеснения, мы отсюда тебя опростим». Никон говорил мне также: «И в Воскресенском монастыре бывали у меня также донские казаки и говорили, если захочешь, то мы тебя по прежнему на патриаршество поставим, сберем вольницу, боярских детей». Никон сказывал также, что «будет о нем в Москве новый Собор по требованию Царьградского Патриарха, писал ему об этом Афанасий — митрополит Иконийский». Начались розыски, пытки и ссылки. По этому поводу проф. Николаевский, изучивший жизнь Никона за период 1667-1681 годов, пишет: «Нам неизвестны документы, в которых бы излагалась сущность этих розысков и ясно открывалась бы виновность Никона по первому из этих доносов. Но имеются другие документы, заставляющие признать совершенно страдательное участие Никона в начинавшемся общественном брожении, вскоре завершившемся Разинским бунтом. Донские казаки свободно гуляли по окраинам России и подготовляли смуту; их много было и на севере России, где они участвовали в Соловецком возстании. Так как с половины 1668 года шли усиленные розыски по Никонову делу и стрельцы, приставленные к Никону, постоянно ездили в Москву с арестованными, то Наумов принужден был пополнять стражу монастырскими служками, в числе коих попадались и донские казаки. В Кирилловом монастыре также бывали бро

 

-162-

 

дячие монахи, побывавшие в шайке донских мятежников и зазывавшие местных монахов идти с собой на низ, на Волгу, в казачий полк воровать. Такие агенты Разина были и в Ферапонтовом монатыре; им было интересно привлечь на свою сторону Никона и именем его поднять бунт на севере России; впоследствии на допросах сам Никон не отрицал того факта, что при Наумове со стрельцами к нему приходили три казака и говорили свои нужды и жалобы на правительство, а в обвинительном акте 1676 года против Никона прямо говорится, что эти три казака звали его, Никона, с собой, чтобы он с ними шел к Кириллову монастырю, “а их де пришло по него 200 человек, а есть де готово и 5 тясяч человек, и чтобы Степана Наумова убить до смерти и Кириллов монастырь разорить и с тою бы казною и с пушки и с запасом идти на Волгу”. Казаки могли произвести и насилия и, может быть, пытались. Это казацкое движение на север может объяснить и тот загадочный факт, что ночью 22 января 1669 года, когда были розыски по извету архимандрита Иосифа, Ферапонтовский келарь Макарий Злобин собрался нарядным делом с монастырскими служками да с приходящими ворами пьяным обычаем, разбил караул, стоящий у Никона, сотника и стрельцов побил на голову, так что Наумов просил Царя усилить стражу присылкой из самой Москвы. Остается голый факт, что донские казаки хотели использовать обаяние Никона, приглашали его перейти на их сторону, от его имени после разсылали преступные прокламации (Соловьев, т. XI, с. 368-369), но Никон не только не изменил государственному долгу, но вскоре предупреждал Царя о готовящейся смуте».

 

Сношения Никона с митрополитом Афанасием Иконийским, сообщающим ему об отношении к его делу Контсантинопольского Патриарха.

 

Что касается доноса архимандрита Иосифа против Никона об его сношениях с приверженцами на Москве и на Востоке в видах пересмотра и отмены Соборного определения, то для этого есть основания. Афанасий митрополит Иконийский, давший важные показании в пользу Никона против полномочий обоих Патриархов, судивших Никона, хотя и был подвержен заточению в Симоновом монастыре, но и здесь в 1665 году не переставал тайно переписываться с Никоном. Во время суда над Никоном он был освобожден из заключения, отправлял церковную службу при Царе и поддерживал сношения с Никоном. Он мог передать Никону и о грамоте Патриарха Парфения к Царю с просьбой освободить Никона от наказания и предоставить ему жить в Воскресенском монастыре. Афанасий Иконийский был оправлен за сношения с Никоном 11 декабря 1668 году в ссылку в Макариев Желтоводский

 

-163-

 

монастырь, где и умер в 1670 году, а Никон оставлен под строгим караулом. Разговоры с Никоном о том, чго приходили донские казаки, происходили вполне миролюбиво и неоднократно. Когда в марте 1679 году приезжал к Никону Родион Стрешнев с известием о кончине царицы Марии Ильинишны с подарками от Царя, Никон оправдывался от нареканий в сношениях с донскими казаками и высказывал свои соображения о движении, указывая на близость великой смуты от казаков; причину этой смуты он видел в интригах и насилиях бояр, враждовавших против Царя и шедших против его распоряжений: «эта боярская интрига грозит де спокойствию целой семьи и государства; она и без того уже произвела смуту в Русской Церкви несправедливым тяжелым заключешем ее Патриарха; и впредь, если эта неразумная запретительная клятва Восточных Патриархов осуждением русского первосвятителя, наложенная на весь православный русский народ не снимется, добра ждать нечего». Замечание Никона оправдалось, и в 1670-м, то есть в следующем году, Царь разсылал грамоты о бунте Разина. Когда Разина схватили, то он дал вынужденные неопределенные показания, которые были подхвачены врагами Никона для обвинения его в государственной измене.

О казаках говорил Никон в разговорах с Шайсуновым вскоре после его приезда в Ферапонтов монастырь, куда последний поступил с 12 мая 1671 года, что «он на воровскую прелесть казаков не поддался, во всем им отказал и с клятвой им приказывал, чтобы они принесли Государю свою повинную; и они пропали неизвестно куда».

 

Сообщения Никона о донских казаках.

 

18 января 1672 года презжали к Никону от Царя стрелецкий голова Лотухин и подъячий Приказа Тайных дел Степанов с деньгами, шубой и рыбой. Они говорили, что Царь готов примириться во всем, просит прощения, что в Ферапонтов монастырь Никон сослан Вселенскими Патриархами с Собором, что пристав Наумов причинял Никону притеснения не по указу, а самовольно; они говорили Никону о том, что Стенька Разин в разпросе на пытках и с огня показал, что приезжал к нему под Симбирск от Никона старец и приглашал его идти вверх Волгой, а он де Никон к нему навстречу, ибо тебе тошно от бояр, что у тебя готово было пять тысяч человек. Старец тот из под Симбирска ушел. Никона спрашивали, отчего он не велел схватить тех трех казаков, которые к нему приходили. Никон сказале: «О смуте на Волге и о Разине я ничего не знаю; три казака, приходивишие ко мне, передавали только о том, что они посланы в Невель, велено

 

-164-

 

устроить им землянки, но они жить так и пахать землю не привыкли, государева жалованья и корму им не было, и они теперь идут искать себе воли. Наумову о них я не донес, потому что они сказывали про свое многолюдство; я боялся, чтобы смуты не учинить, а обороняться от них было нечем, Государю же о них я тогда же писал и архимандриту Иосифу передавал».

 

Возобновление преследований Никона в 1676 году после смерти Царя. Собирание всех клевет.

 

Казалось, на этом все могло бы и кончиться, но нет. Дело было записано врагами Никона в пассив, с тем, чтобы поднять тогда, когда они возьмут силу. Это наступило спустя много лет уже после смерти Царя Алексея Михайловича, когда против Никона выступили все враждебные силы, и собраны были все ложные доносы, вошедшие в один обширный обвинительный акт, по которому Никон и был осужден на тяжкое заключение. В частности это дело о донских казаках попало в донос поссорившегося с Никоном еще в 1674 году пристава — князя Самойлы Шайсупова, где были выставлены и другия обвинения столь же нелепые, которыми воспользовались враги Никона, получившие исключительное влаяние на молодого Царя после смерти Алексея Михайловича, именно: Богдан Хитрово, Родион Стрешнев и Патриарх Иоаким. 29-30 января 1676 года умер Алексий Михайлович, а через 40 дней начался суд над его духовником протоиереем Андреем Савиновым, сторонником Никона, через когорого шли и письма Никона к Царю; 14-III- 1676 года он был лишен священства и сослан в Кожеезерский монастырь с запрещением стоять в церкви с верными,*

* То есть ему разрешили присутствовать только на Литургии оглашенных. — Ред.

 

после чего и принялись за Никона. Еще со вступлением на патриаршество в июле 1674 году Иоакима, враги Никона стали проявлять влияние на его положение. Милости Царя стали сокращаться, а от Патриарха Иоакима следовали инструкции с замечаниями насчет жизни Никона с тенденцией возстановить строгости 1668 года во исполнение приговора суда 1666 и 1668 годов. Никон жаловался на неисправность Кирилловских властей в смысле доставки содержания от монастыря на его людей. Челобитную Никона докладывал Б.Хитрово, и в январе 1675 года вышел царский указ: Царь указал и бояре приговорили: «Отписке этой ни в чем не верить, а к монаху Никону послать с выговором стольника Козьму Лопухина и про все разведать подлинно, что Никон великому Государю писал не делом». Одновременно Патриарх Иоаким поручил допросить игумена и братию Ферапонтова монастыря, зачем именуют они Никона Патриархом. Вместе с боярским выговором от самого Царя шли денежные дары, серебряные церковные сосуды с покровами, обла

 

-165-

 

чения для иеромонахов и круг Богослужебных книг. Это было свидетельством продолжавшегося двойственного отношения в Москве к Никону: с одной стороны — Царь и некоторые духовные и светские вельможи, с другой — известные нам враги Никона; двойственность эта прекратилась, когда со смертью Царя Алексея Михайловича враги Никона одолели вполне и разослали всех друзей Никона в ссылку вплоть до того времени, когда в 1678 году установились хорошие отношения у Царя Феодора с его теткой Татьяной Михайловной, передавшей молодому Царю всю истории Никона. Во время присылки Иоакимовой грамоты, Никон резко отзывался о Патриархе Иоакиме, который в свое время был ему всецело обязан принятием из Малороссии в число братии Иверского монастыря, где был строителем, а потом много раз выступал с боярами против Никона и по их проискам попал в Патриархи как лицо, враждебное Никону. Отзыв Никона стал известным Патриарху Иоакиму и остался без последствй временно только благодаря заступничеству Царя Алексея Михайловича, но был записан Никону в пассив до лучших времен. В марте 1675 года была отправлена особая коммиссия к Никону, чтобы, согласно просьбе Никона, решить на месте вопрос о переводе натуральной повинности монастырей в его пользу на денежную, во избежание недоразумений. Жизнь же Никона протекала в хозяйственных заботах, в сооружении келий, в устройстве своей церкви, в лечении больных. Имея теперь средства от Царя, Никон тратил деньги на благотворительность приходившим к нему бедным, давал на приданое. Но и здесь клевета не оставила его. Умер Царь, и на смену пристава Шайсупова враги Никона прислали другого — Одадурова, который сумел угодить своим патронам. Шайсупов был в ccopе с Никоном; последний по своей прямолинейности с ним годы не разговаривал, переговариваясь через служек; он отомстил Никону, когда представился случай, а случай этот не заставил себя долго ждать.

 

Почва, на которой явились клеветннки на Никона в гнусных поступках и измене — усиление врагов Никона и желание приставов выслужиться перед ними.

 

Одадуров явился 29-III-1676 c новыми правилами обереганья Никона, запретил ему и его службе свободный выход из келий, запретил ходить посторонним к нему, прекратил лечение и окружил келью стрельцами. Был использован приезд в Москву одного служки и ирисланных туда Никоном для допроса в государевом деле. Они были использованы для доноса на Никона; враги Никона привлекли Шайсупова, обвиняя его в послаблении Никону, и тот, в оправдание себя, чтобы не оказаться

 

-166-

 

умолчавшим и в отместку Никону, свел в доклад все слухи и чужие пересуды со слов Никоновских келейников и слуг, имевших неудовольствие на Никона за строгое обхождение и наказание за пьянство, в том числе и гнусное обвинение вошло в доклад. Особенно отличался старец Иона, делавший надписи на крестах по поручению Никона. Он был пьяница, неоднократно бывал наказан Никоном, и его извет явился самым гнусным, не соответствовавшим ни семидесятилетнему возрасту Никона, ни его настроенности. Иона был послан в Москву Одадуровым для личных показаний против Никона, которые и произнес 29 апреля 1676 года. Шайсупов же, обелявший себя и выслуживавшийся перед врагами Никона, которые могли за его послабление Никону наказать его так же, как и всех вообще сосланных ими сторонников Никона, показывал опять о донских казаках, о том, что «к Никону приходят женки и девки будто бы для лекарства, а он с ними сидит один на один и обнажает их до нага, будто бы для осмотра больных язв, а от его лекарства многия померли». Сообщал он, будто «Никон выдавал замуж неволею и бил плетьми жениха, и женил в неволю, что после венчания к себе в келию их приглашал, что он устраивал игры и пьяных женок на слободы отправлял на монастырских подводах».

 

Заочный суд над Никоном 15 мая 1676 года, без предварительного допроса свидетелей и его самаго, по одним доносам.

 

Когда приехали с готовым приговором суда, то и Никон своим правдивым разсказом, и его старцы показали всю нелепость обвинений, но дело было уже сделано, что только и нужно было врагам Никона. На суде изследования не производилось, показания доносчиков вовсе не проверялись показаниями других лиц, не вникали в то, что показания на Никона давались лицами, недовольными им и потерпевшими от него наказания. Напротив, собирались все прежние доносы и передавались Патриарху Иоакиму с заключениями о виновности Никона. «Можно сказать без преувеличения, — пишет проф. Николаевский, — что с возбуждением теперь следствия по делу Патриарха Никона производилась оценка и жизни, и деятельности его за все время десятилетняго заключения в Ферапонтове; пересматривались вновь дела и бумаги по тем обвинениям и вопросам, которые были уже решены при прежнем Государе, или оставлены были без последствий, и которые выставлялись теперь пунктами новых обвинении против Никона и поводом к его осуждению». 15 мая 1676 года было вынесено постановление Собора, на котором был Царь Феодор, Патриарх Иоаким, 5 митрополитов, 6 архиереев, низшие духовные власти и бояре, которое приговорило Никона на немедленное заключение в Кириллов монастырь, описать и отобрать все его имуще

 

-167-

 

ство, удалить его старцев, к нему никого не пускать, никаких писем, никаких прошений ему не приносить, не давать чернил и бумаги, отобрать книги, кроме тех, по которым отправить церковное и келейное правило, поселив с ним двух верных, ему чужих старцев.

 

Уиолчаше Соловьева о характере свидетельских показаний и свидетелей на суде 1676 года.

 

Обвинения на Никона были явно нелепы по несоответствию с его образом жизни и личностью, и очень жаль, что историк Соловьев поместил такое обвинение (т. XIII, пр. 190), не приведя данных, его парализующих, то есть без объяснения, что они исходили от людей пристрастных и низкопробных: наказанного Никоном пьяницы Ионы и жаловавшегося на Никона князя Самойла Шайсупова, испугавшегося свирепствовавших врагов Никона. Соловьев не сообщил как были составлены эти обвинения на суде и какой ответ был со стороны Никона и неотлучных свидетелей его жизни, хотя и после постановления суда, на котором не допрашивался ни Никон, ни окружавшие его люди. Тогда, из характера личности и жизни Никона, выяснилась бы историческая недостоверность и психологическая невероятность постановления. Новый пристав Одадуров, присланный в марте 1676 года, дал тон новому отношению к Никону, разбудивший всех его врагов. Доклад Шайсупова лег в основу соборного определения без всякого разбирательства.

 

Опровержение Никона на обвинения в 1676 году.

 

А вот что Никон сказал совершенно просто, со всей внутренней силой и убедительностью человека изстрадавшегося, много испытавшего и не могущего уже дивиться никаким козням своих врагов, после того, как он выслушал состоявшийся приговор в церкви, куда и был позван для этого: «Которые казаки у него были, их прислал к нему Степан Наумов со стрельцами; а говорили ему те казаки: есть де у них в сборе человек с 200 и больше в Белозерском уезде, а какие люди и где они стояли, точно ему не сказали; а изымать ему тех людей некем; к Разину в Симбирск старца никакого не посылал и вверх Волгою Разина звать не велел. А что он, Никон, писал к Царю Алексею Михайловичу и прислал роспись людей кого лечил (в рукописях Воскресенского монастыря сохранились имена больных и время их исцеления и от какой болезни: числится за время от 1674 года до 20 марта 1676 года 68 мужчин, 53 женщины и 11 младенцев), и у тех людей он лечил больные места, помазывал маслом и говорил над ними молитвы, и от того его лекарства милость Божия и исцеление многим людям бывали, а про то он

 

-168-

 

не слыхал, что от его лекарства кто умер. За великого Государя и за всех Патриархов в церкви Божией и в келейном правил он повсечасно Бога молит, а за Иоакима Патриарха Бога не молит, потому что писал Вологодский архиерей в Кириллов монастырь и велел Бога молить за себя, а не за Патриарха, потому что от него, от Иоакима всякое зло учинилось, и ныне его губит, а попам де он за Патриарха Бога молить не заказывал… Патриархом Московским он себя называть не веливал и никого к такому делу не принуживал. Которые де присыльщики приезжали от великого Государя Царя Алесея Михайловича и его, Никона, называли великим святым отцем… Больных де женок и девок до стыдных мест не обнаживал а давал им те больные места мазать самим и говорил де молитвы над ними… В Крестовой келье он, Никон, над болящими молитвы говаривал и маслом помазывал. В келье он женок и девок у себя замуж не сговаривал и после венчания в келье не имывал и до пьяна их не напаивал и до полуночи у него не сиживали, а девкам де и женкам бедным, сиротам и всяким скудным людям на пропитание и на платье деньги и хлеб давал при стрельцах. Женки де брюхатой сильно он замуж выдавать не веливал и жениха ее плетьми не бивал… На слободских женок никаких пиров не делывал и до пьяна их не паивал и на подводах в слободы не отсылал, а кармливал де он всяких чинов людей на Господние праздники вместо милостыни за работы их… Являлся де Христос к нему часто в церкви таким образом, как пишутся на иконах, и подал ему благодать чаши лекарственной, и он де по тому явлению и по благодати неисчерпаемой чаши лекарственной исцеляет, и от того его лекарства Бог от болезней многих людей избавляет, а больше того его никто лекарству не учивал… Патриархом он писывался, потому что ему от великого Государя Иван Образцов и Козьма Лопухин и иные присылыцики его Никона называли святым отцом, да ему же из тех присыльщиков сказывали, что великий Государь не заповедывает его Патриархом называть».

 

Показания свидетелей (1676 года) оправдывают Никона от клевет, но эти показания уже после суда.

 

Иеромонах Варлаам, больной старец Козьма показывали, цто никогда зазорных лиц в келиях не было, только больные. Диакон Мордарий показывал, что он ездил в Москву, письма Царю передавал через его духовника протоиерея Савинова, покупал там лекарства, но как их составлял Никон и мазал, он не видал; мужчины, женщины и дети часто приходили к Никону за лечением, видел как Никон читал мо

 

-169-

 

литвы над ними по требнику, приносил кадило, свечи, а ничего худого никогда не замечал; кроме больных, никто из зазорных к нему не приходил. Варлаам и Мордарий были сосланы под надзор в Крестный монастырь, где и оставались до 1680 года. Суд 1676 года окончательно прекратил земную деятельность Никона, и он был возвращен в августе 1681 года в Воскресенский монастырь, но возстановлен во всех правах Патриарха только после смерти († 17 августа 1681 года) Грамотой Восточных Патриархов, привезенной 9 сентября 1682 года тогда, когда уже Никон никому поперек дороги встать не мог.

 

Отношение Никона к боярству.

 

Мы говорили, что Никона не любило боярство, и ему он обязан своей тяжелой судьбой и невозможностью установить каноническое управление Церковью. Но сам он был чужд какой-либо вражды к боярству, как таковому. Он защищал от его захватов Церковь, ибо почитал это архипастырским долгом и бичевал только тот дух в части боярства, который приводил его к захвату Церкви, а в качестве советника Государя боролся с тем местничеством, которое губило государство, приостановив его на время войны (оно в полной силе возобладало до окончания войны, но после ухода Никона, что и обнаружилось в страшных поражениях 1659 и 1660 годах). Мы видели его борьбу с боярским либеральным антицерковным духом в «Раззорении», которое пересыпано обличительными обращениями к Стрешневу и Одоевскому. «Князь Никита Одоевский, человек чрезвычайно гордый, не имеющий страха Божия в сердце; он не читал и не понимает Божественного Писания и канонов Святых Апостолов и Святых Отец. Он вовсе не думает жить по ним, и тех, кто живет по ним, он ненавидит, как своих личных врагов, будучи сам врагом истины. Товарищи его — люди невежественные в Св. Писании, а дьяки — заведомые враги Божии и грабители, которые среди бела дня без страха губят людей Божиих» (I, 354).

А Стрешневу он писал: «Ты веруешь, что есть Бог, хорошо; дьявол тоже верует и дрожит; но хочешь ли видеть, пустой человек, что вера без дел мертва. Разве Авраам не оправдывал ее делами, когда предложил Исаака на алтарь? Делами и веpa сделалась совершенней. Авраам возлюбил Бога, и ему это вменено в праведность, и он назван другом Божиим. Ты видишь, как делами, а не верой только оправдывается человек? Видишь, что согласно Писанию, ничего нет в вас христианскаго. Но вы отверглись от Бога и антихристами стали, то есть богоборцами» (I, 167).

Считая Царя неограниченным властителем в светских делах, и считая свое осуждение возможным лишь

 

-170-

 

при попустительстве Царя, захватившего и церковную и государственную власть, Никон возлагал ответственность на Царя, но больше винил бояр. Он писал в «Раззорении», что подстрекатели виновнее самого деятеля, говорил и Стрешневу в марте 1669 года о том, что боярское безчинство он считает причиной и Разинской смуты, и безчиния в Церкви и осуждения ее Первосвятителя. Говорил он и на суде Царю, намекая на бунты 1648 и 1662 годов, что он сам свидетельствовал тогда о неправдах боярских. Но у Никона не было вражды к боярскому сословию, как таковому. У него были среди него друзья, которым он сам покровительствовал и выхлопатывал им повышения, но он в этом не связывал себя установившимися рамками придворных положений. Он покровительствовал Зюзину, который был назначен воеводой в Путивль, и совершенно очевидно, что с новыми для Московского двора людьми — Матвеевым (сын дьяка) и Афанасием Лаврентьевичем Ордын-Нащокиным (Псковский дворянин) находился в таких отношениях, что Зюзин, желая заставить Никона приехать в Москву и тем повлиять на Царя в смысле примирения, ссылался именно на них, на их якобы разговор с Царем, чтобы заставить Никона поверить в истинность желания Царя видеть Никона в Москве. Пальмер сообщает (т. IV, с. 556), что Зюзин показывал письма Никона к нему думному дворянину Афанасию Лаврентьевичу Ордын-Нащокину, говорил и о своих письмах пригласительных к Никону, но скрывал от него, что он писал, ссылаясь на слова самого Нащокина, и Нащокин сказал: «это хорошо», то есть он одобрил возвращение Никона, хотя лично не принимал никакого участия в предприятии Зюзина и даже не знал, что тот предпринимал со ссылкой на него.

 

Бояре враждебные Никону вышли из лиц, близких ко двору или занимавших высшие посты.

 

Повидимому, круг враждебных Никону бояр ограничивался несколькими семьями, особенно близкими Царю по родству женских линий (Стрешневы, Милославские) и связанных с ними (мать Богдана Хитрово была у Морозовых кормилицей). Милославские и Хитрово были выдвинуты Морозовыми ко двору; все они занимали главные посты в государстве и тяготились влиянием Никона на Царя. И другие лица, встречающиеся в деле Никона — все представители власти. Илья Данилович Милославский († 1668) отец Царицы, — он во главе Иноземного Приказа и Приказа Большой Казны. Окольничий Иван Андреевич Милославский († 1663) во главе Ямского Приказа. Богдан Хитрово (умер не ранеe 1677 года) во главе Земского Приказа и новой Чети •(1654-1665). Он был креатурой Морозова и Милославских (о его безнравственной жизни сообщает док

 

-171-

 

тор Коллинс (между 1664 и 1668): «его жена однажды была найдена мертвой в постели; так как его измены были общеизвестны, и ревность жены его тяготила, то были подозрения на него. Царь потребовал от него или прекратить порочную жизнь с польскими девками, или оставить дворець». В 1663-1664 годах он ведал Приказом Большого Дворца; 1 сентября 1667 года он сделан боярином (V, ар. 204).

Дьяк Ялмаз Иванов — секретарь Боярской Думы, главный секретарь Посольского Приказа и Председатель Новгородской Четверти. Также представители родовой власти, враги Никона: Никита Иванович Одоевский — председатель Казанского и Сибирского Приказа от 1643-1646; А.Н.Трубецкой († 1663) в нем от 1646-1663; Одоевский (умер после 1676 года) был председателем Монастырского Приказа, созданного Уложением (II, 403-405); боярин Петр Михайлович Салтыков был преседателем Малороссийского Приказа (V, ар. 216); Боборыкин — родственник Ромаионовых и Шереметевых (там же, ар. 218).

 

Участие Никона в государственной политике его времени.

 

Посвящая свой труд изучению воззрений Никона, мы не мо жем пройти молчанием его участие а государственной политике его времени, ибо он был советник Царя. В смысле неодобрения боярского местничества и существования и расценки людей по породе, Никон был, как государственный регент и советник Государя, прямым предшественником Петра I вместе с Ордын-Нащокиным; у него не было преклонения перед стариной только потому, что она старина; из этой старины он почитал только то, что проходило через испытание его критической оценки: так в отношении положения Церкви в государстве он был консерватор, но он почитал просвещение, знакомство с иноземными усовершенствованиями технического рода и в этом отношении был из числа людей новых. В иностранной политике, как советник Государя, он стремился к объединению православного русского населения и к покровительству православных народов иноплеменных. Если Польская война не закончилась Виленским договором 24 октября 1656 года (который и Малороссию и Белоруссию отдавал Poссии и предусматривал соединение России с Польшей), и потом в 1659 году возобновилась война за Малороссию, вследствие измены Выговского, то Никон здесь непричем. Поражения 1659 и 1660 годов вследствии местничества бояр отдалили на 100 лет завершение поставленной задачи национального объединения, а война со Швецией указывала путь Петровским стремлениям к берегам Балтийского моря. Есть данные думать, что война за Малороссию началась в значительной степени под влиянием Никона, а бояре ею тяготились как бременем, и ис

 

-172-

 

торическая задача по объединению России у них отступала на задний план перед их нежеланием воевать. Ведь еще в 1651 году, в феврале, Хмельницкий отправил посольство в Москву с просьбой о принятии подданства; Собор духовенства и гражданских особ не решился это осуществить, и в 1653 году Хмельницкий, зная силу Никона, писал ему: «Ведуще мы о ревности, еюже твое великое святительство по Господе Бозе Вседержителе, по Вере Православной, по Церкви Божией, и по всем народе восточного благочестия ревнуем, просим Твое великое святительство да уважешь быти о нас ходатай к Его царскому величеству, да подаст нам от великого государства свою руку помощи; мы же служити неверному царю не хочем, но точию православному Государю, и твое великое святительство, ходатая о нас к Богу и его царскому величеству, просим, дабы была едина вера и едино сочетание, а аще бо иноверцы и взывают нас к себе, но мы Бога молим, дабы отвратил очи наши не видети суеты и поставил нас на стезю праву заповедей Своих». Бояре опять разсуждали так, как и в 1651 году, — боясь войны с Польшей, которая была бы неизбежным следствием присоединения Малороссии, но Никон убедил присоединить Малороссию, изобразив тамошние страдания православных людей. С какой надеждой взирали на Никона малороссы, показываег письмо их к Никону.

Письмо к Никону от Гетмана Хмельницкого и всего Запорожского Войска 9 августа 1653 году (Чт. О. И. и Др. 1848, 8-й последний Отдел, с. 53) гласит: «Божией милостью Великому Святителю Святейшему Никону Пагриарху царствующего града Москвы и всея Великия России, господину и пастырю, Его Великому Святительству Богдан Хмельницкий гетман Войска Запорожскаго и все Войско Запорожское, низко и смиренно до лица земли челом бьем.

Ведуще мы о ревности, еюже твое Великое Святительство ревнует по Господе Вседержителе, по Bеpе Православной и по всем народе восточнаго благочестия, просим твое Великое Святительство да изволит быти о нас ходатай к Его Царскому Величеству, да подаст нам от великого государства свою руку помощи; и рать намь отпустит в помощь на ляхов, понеже Король приходит на нас со всей силой Ляцкою Веру Православную Церкви Божией и народ православно-христианский от земля потребити хотяй. Мы же служити неверному царю не хощем, но точию православному Государю, Его Царскому Величеству челом бьем; и да под крепкою его Великаго Государя рукою и покровом пребудем, Господа Бога Молим, и твое Великое Святительство, ходатая о нас ко Богу и к Его Цар

 

-173-

 

скому Величеству, просим. О сем же и сугубо Великое твое Святительство прося, молим, да не возвратится посланец наш Герасим Яцкович от Его Царскаго Величества и от твоего Великаго Святительства к нам тощь, но скоро с силою и помощию Великаго Государя, Его Царскаго Величества, незадержан к нам да возвратится; и да обрадует нас, паки и паки Твоему Великому Святительству молимся и молитвам святым и благословению себя вручаем. В Глухове 9 дня августа 1653 года.

Вашему Великому Святительству во всем повинные слуги и подножники, Богдан Хмельницкий Гетман со всем Войском Запорожским».

От 12 августа опять грамота, что: «как прямых слуг своих Царское Величество ущедрити и пожаловати изволил», грамота за это приносит благодарность и обращается к Никону: «Твое же Великое Святительство молим, да изволился о нас к Богу и к Великому Государю, Его Царскому Величеству неусыпный ходатай быти, да помощи руку подаст нам на врагов наших скорейшую и прескорейшую ратию свою Великий Государь, да не безпомощным нам это зло сотворят».

Спустя лет 14-15 то же явление. Гюббенет приводит письмо одного архимандрита греческого, который писал в Константинополь о нем, называя Никона вторым Златоустом, что «Царь его любит и желает и приходит к нему для бесед по ночам; бояре же отстраняют Никона за то, что он настаивает, чтобы он шел на войну против татар, которые полонили множество москвичей и казаков, но это боярам не нравится, ибо они привыкли проводить более спокойную жизнь в Москве. Никон доброжелателен грекам, милостив к Патриархам и ревностный защитник догматов Восточной Церкви, что грамоты, присланные с Мелетием к Патриархам, составил Паисий Лигарид, который, получив от бояр дары и почести, устроил козни против Никона, что Мелетию дано 8 тысяч золотых, которыми он подкуплен для действий против Никона. (Гюббенет, т. II, гл. 5).

Никон был им нелюб так же, как нелюб был Грозный Царь, ибо, как советник Государя, он дополнял в Царе Алексее то, чего тому нехватало в смысле внутренних дарований для проведения государственной политики в огношении к разложившемуся боярству. Это боярство Шакловитый называл немного спустя «зяблым деревом», с которым нечего считаться, но это боярство едва не расчленило Россию на уделы в 1682 году, и ввергло Россию в половине XVII века на путь секуляризации государства и свалило, кто был главным его противником на этом пути — Патриарха Никона. Если Никон в государственной

 

-174-

 

сфере, как советник Государя, был предшественником и предвестником лучших достижении Петра в иностранной политике, если он вносил дух реформы своим критицизмом, то боярство сумело вырвать от Никона ту основу, на которой строилось само государство, и подготовить путь к дальнейшей секуляризации государства Петром, вопреки заветам Никона, тем, что оно положило начало подрыву общественного положения Церкви, не столько даже Уложением, сколько низложением великого Первосвятителя через посредство человекоугоднических архиереев и подкуп наймитов-патриархов, обезсилившим положение русского Патриарха в русском государственном строе.

А это обезсиление, в свою очередь, устранило препятствия в государственном законодательстве по церковным делам в 1700-1720 годах, вполне подготовившему и полное уничтожение патриаршества и постепенное полное разрушение общественной деятельности Церкви.

 

Сравнение Никона с Крижаничем и Петром I в политических идеях.

 

Любопытно сравнение, которое делает Пальмер, — между в Петром, Никоном и Крижаничем. Никон и Крижанич требуют от правителя государства прежде всего благочестия к Богу, а затем уже силы и мощи (военной и морской) и мудрости для заботы об общем благе, но у Петра первая идея — подвиги и слава, а остальные упомянутые свойства нужны лишь, поскольку они могут вести к подвигам и славе. Крижанич ставить мудрость правителя в соблюдении двух правил: «познай самого себя» и «не доверяй иностранцам». Петр, сам ученик иностранцев, наводнил Россию иностранцами разных исповеданий. Здесь Никон едва ли бы одобрил второе правило Крижанича в в его исключительном значении, но в принципе все же он больше с ним, чем с Петром, но с условием принятия иностранцем Православия, если он годный человек. Относительно сил государства, Крижанич не рекомендовал присоединять Балтийские провинции. Никон здесь с Петром, но только без допущения немцев и шведов к высшим государственным должностям, но допустил бы некоторую автономию для мехтных дел. Что касается мощи государства, то Крижанич и Никон хотят национального согласия и объединения; но Петр разделил Россию на два противоположных и враждебных лагеря с немецкой тенденцией и национальной, из коих одна материалистическая или неверующая, а другая религиозная или, по меньшей мере, сверхнатуралистическая. Что касается во

 

-175-

 

енного командования, то Крижанич не допускает иностранцев; Петр уничтожил наследственную знать и поставил Меньшикова над старыми фамилиями и свободно давал командование иностранцам. Никон, вероятно, не возражал бы против годных иностранцев, если бы они приняли Православие, и свободно бы возводил до высшего ранга русского низшего происхождения, и в этом отношении похож на Петра. Все трое согласны в стремлении к освобождению от старого невежества, к изучению искусства и стремлению к лучшей форме общества, хотя и есть разница в направлении, поскольку у Никона и Крижанича стремления горние, а у Петра болеe материалистические. Крижанич и Никон приветствуют самодержавие, но оно у них не выливается в форму безграничного произвола и захвата священства, как у Петра I. У них власть Царя абсолютна в том отношении, что никакой подданный, никакое собрание подданных не может диктовать Царю воли; в этом вся инициатива отдается Царю, но в высшей сфере Царь имеет над собой законы Бога и Церкви, и в отношении его отдельных распоряжений, если он приказывает что-либо нечестивое, подданные не обязаны ему повиноваться, но скорее должны отказать в повиновении и пострадать за правду и справедливость. Но такой Царь православный будет действовать согласно обычаю, по советам со своим синклитом и спрашивая совета и благословения Патриарха. Он может делать все, что благочестиво и законно, может изменять старые и возстанавливать новые законы, поскольку он не затрагивает закон высший — Божеский или Церковный. По Никону, Царь утверждает за духовенством его привилегии и изъятия от светской юрисдикции, от публичной службы налогов и право владеть своими землями без платежа налогов, а Петр уничтожил все эти привилегии духовенства (V, 107-109).

Пальмер умолчал об одном огромном различии между Никоном и Крижаничем: панславист Крижанич не только племенную идею ставил много выше чем Никон, для которого идея религиозная была выше национальной, но и сама их религия была разная. Как католик, Крижанич был иной церковной культуры, чем Никон. Различие между Никоном и Петром в идее государственного законодательства о Церкви огромно, оно восходит до полного различия культуры; оно настолько велико, что затмевает те сходства между ними, которые относились к конкретным государственным задачам их времени. Они могли сходиться во мнениях о том, что нужно просвещение, что боярство своим местничеством губит государство, что России нужны берега Балтийского моря, что надо возвышать людей не по породе, а по заслугам для блага государства. Но то обстоятельство, что Никон ставит на первом пла

 

-176-

 

не для Царя православное благочестие в личном и общественном его понимании и проводил реально в жизнь понятие самостоятельной Церкви, а Петр ставил на первом план подвиги и славу, а Церковь представлял только как полицейское орудие государства и к самому вероисповеданию относился безразлично, — кладет между ними пропасть такую же, какая существует в общественном отношении между Протестантизмом и Православием.

 

Конец 3-й главы

 

 

-177-

 

 

Глава IV.

 

НАРОД И НИКОН

 

 

Любовь народа к патриаршему сану и к Никону. ~ Отзывы о Никоне его современников-иностранцев. ~ Челобитная монахов Воскресенского монастыря о возвращении Никона. ~ Похороны Никона. ~ Объяснение любви народной к патриаршему сану и к Никону. Патриарх — воплощение стремлений к правде. ~ Патриарх — выражение устремления к святости и оцерковлению жизни. ~ Объяснение любви народа к Никону. ~ Строгость Никона к духовенству объясняется стремлением поднять духовенство до целей высших. ~ Нищелюбие Никона и участие к людскому горю, благотворительность. ~ Формы выражения Никоновского человеколюбия помимо благотворительности. ~ Внешнее выражение любви к Багу. Постройка монастырей. ~ Готовность и легкость Никона к полному прощению врагов при их покаянии. ~ Объяснение, почему Нйкон не мог простить митрополита Питирима и Царя. ~ Почитание Никона народом вызывается не только перечисленными его чертами, но и невинным страданием за Церковь. ~ Любовь Никона к юродивым. ~ Стойкость Никона в своих убеждениях и неустрашимость. ~ У Никона чисто русский подход к Православию. ~ Уход Никона в Воскресенский монастырь — выражение не бездеятельности, а деятельности высшего напряжения. ~ Идея греха — идея центральная в миросозерцании Никона. Он расценивает исторические события с религиозно-нравственной точки зрения. ~ Пальмер об осуществлении Никоновских предсказаний и проклятий. ~ Никон, охраняя церковную культуру в старой Руси, опережает ее в своем отношении к образованию с одной стороны и в в востановлении святоотеческих идей с другой. ~ Взгляды Аввакума на образование, на русские обряды, на греческое Православие. Критерий истины у него в русских современных ему формах Православия. ~ Отношение Никона к русским обрядам и чинам до знакомства с приезжими греками и после. ~ Никон — сторонник Вселенского Православия не отожествляет Русскую Церковь со Вселенской. ~ В каком смысле Никон хотел сделать Москву Третьим Римом. ~ Отношение Никона к науке. Его библиотека. ~ Любознательность Никона. Его деятельность по устройству монастырей и деятельного менашества. — Увлечение Никона всем греческим в начале патриаршества и нападки на него старообрядцев. ~ Разочарование Никона в греческих представителях. ~ Никон взял с Востока все, что ему не доставало. ~ Стремление Никона насаждать просвещение. ~ Поощрение Никоном развития церковного искусства. ~ Заботы Никона об улучшении церковного пения. ~ Отличие Никона от Петра в отношении к западной культуре. ~ Любовь Никона к отечественной истории. ~ Заветы Патриарха Никона. Его путь культуры. ~ Прообраз Никона и его дела в истории с соловьем.

 

-178-

 

Любовь народа к патриаршему сану и к Никону.

Мы разсмотрим потом разрушение в государственном законодательств о Церкви, произведенное Петром, а сейчас обратим внимание на факт, который можно усмотреть во всех изследованиях о Никоне; это — любовь к нему народа. В любви этой надо различать две вещи: сан и личность. Поэтому мы разсмотрим по возможности отдельно оба элемента и отделим то общее, что дорого народу в сане Патриарха, и что дорого в личности самого Никона.

Что народ любил Никона, тому мы имеем много свидетельств. Так Павел Алеппский (II, 71) пишете еще по дорогt в Москву: «Мы видели во всех воеводах и других вельможах, во всем духовенств и во всех светских людях Московских постоянное выявление молитвы о благоденствии их Патриарха, похвалы за его добрые качества, большую благодарность за его щедроты и самое доверчивое упование на его отеческое отношение. Упоминание о нем всегда во всех устах, так что можно думать, что они его любят почти как Самого Христа». О любви народа к Никону говорит и то обстоятельство, что Стенька Разин для привлечения сторонников составил прокламацию от имени Никона, и на знаменах его были изображения Патриарха Никона; хотя это и была недобросовестная эксплуатация его имени, однако показательно средство, которым Разин думал привлечь народ. Когда Никон отошел в Воскресенский монастырь, то все его разговоры с посланными от Царя показывают, что в Москве было много духовных и светских лиц, сочувствовавших ему; но всякое сочувствие к Никону строго преследовалось. И все же его посещали постоянно люди всякого звания, влиятельные, именитые и простые и сообщали о всем происходившем в Москве, иногда чрезвычайно быстро (Гюббенет, I, глава 2).

Так и в 1662 году Никон сразу узнал, когда созван был Собор с Лигаридом во главе по его делу, что решено было послать иеродиакона Мелетия на Восток; Никон сразу же сообщил Царю, что Meлетий подделыватель подписей; это было верно, хотя предупреждение Никона и оказалось безрезультатным. Так и в 1665 году Никон узнал, что Лигарид в хороших отношениях с приезжающим Патриархом Макарием, и решил написать исповедь свою Константинопольскому Патриарху. «У Никона, — говорит Гюббенет, — были всюду преданные ему люди, и ему сообщалось о том, что делалось в Москве и других местах» (II, гл. XI). Ведь дело Зюзина открылось случайно, но был не один Зюзин — сторонник Никона. А о том, как предследовалось общение с Никоном помимо правительства, видели мы неоднократно. Сви

 

-179-

 

детельств любви к Никону много у Шушерина. Так когда Никон, уезжая на суд Патриархов в последнии раз из Воскресенского монастыря, велел остановиться у креста на горе Элеонской, чтобы последний раз взглянуть на Воскресенскй монастырь и проститься со всей провожавшей его братией, то произошла трогательная сцена прощения. «У креста Святейшии Патриарх сотворил молитву, — разсказывает Шушерин, (Житие Свягвйшаго Патриарха Никона, с. 91) — и, сотворив молитву, повелел диакону прочитать им ектению, и сотворше прошение за благочестиваго Царя и за весь его государсткий дом, т. е. за всю братию, и за всех христиан, и за мир, и благословение и прощение братии подав пойде в путь свой. Братия же и вси православнии жителие и трудники тоя обители, приемше благословение и прощение неутешно плачущеся и ненадеющеся видеть паки отца своего».

Мы видели, что некоторые иноки из Воскресенского монастыря: два иеромонаха (Палладий и старец Флавиан), два иеродиакона — (Иоасаф и Мордарий), два бельца Клинского и Костромского уезда ушли с Никоном в добровольную ссылку, а из самого монастыря многократно присылали к нему провизию для облегчения его тягот.

Когда Никона низвергли из сана, то сняли с него его клобук и панагию, но мантии архиерейской и посоха не взяли, — «страха ради всенароднаго», добавляет Шушерин (с. 128). «А когда на другой день столпился народ в Кремле и вокруг Кремля, то во избежание эксцесов народу обманно сказали, что повезут Никона через Спасские ворота, где и столпился народ, а Никона повезли через другия ворота на Старокаменный мост и оттоле в Арбатския ворота и за самый земляной град, провождающе его из града царским повелением, полковников стрелецких четверица, имеюще с собой 200 стрельцов; сущии же со блаженным от священников и монахов иже восхотеша с ним идти, такоже и ини от мирских мнози провожающе его из града со слезами и воплем великим; тех убо всех оные воины окруживше окрест, и уже в среду ту никому же даяху внити» (с. 135). А дальше разсказывается «егда же блаженному Никону пришедшу до Сущевы слободы и повезоше его из града по пути по Димитровской дороге, тогда и тии воины шедше внутри града отступиша, монаси же и мирские проводивши Св. Патриарха и даже за Сущеву слободу с великим воплем и рыданием, он же утешал их и рече им много от писания, и тако благослови их, предав всех благодати Божией, и тако, приставници повезоша Блаженнаго Никона с великою дерзостию, тии же вельми его умильно взирающе и жаляще сии яко лишишася своего пастыря возвратишася во град с великим плачем, уведавше же сие и во граде

 

-180-

 

яко Блаженный Никон уже из града увезен быть, вельми бяху скорбяще по своем отце и пастыре» (там же, с. 136). Выраженлем народной любви можно разсматривать и случай, происшедший по дороге в Ферапонтов монастырь около Мологи. По дороге стрельцы разгоняли народ, чтобы он не скоплялся около опального Патриарха, и из тех изб, где останавливался Никон на ночлег, удалялись его обитатели. Но в одном селении у Мологи к Никону вышла из-под пола спрятавшаяся престарелая женщина и, спросив среди сидевших с Никоном братий, где Никон, припала со слезами к его ногам и сказала: «Явися во сне муж некий благообразен, и рече ми: жено, се раб Мой Никон Патриарх послан и идет в заточение в великом утеснении и скудости, ты же елико можеши в потребных ему помози; и сия оная жена изрече, заклиная себя клятвами, яко в истину тако есть, и тако вручи Св. Патриарху Никону денег серебряных 20 рублев, к сему же и одеяний теплых». Никон епринял с благодарностью и умилением эти подарки, отвергнув перед тем за несколько дней богатые царские дары. Никона искуственно оберегали от выражения народной любви и любви его учеников. Так пристав отгонял всех приходивших к нему по пути, и даже, когда он проезжал мимо Афанасьевской обители, откуда вышла вся братия вместе с учеником Никона, строителем Сергием Прокофьевым, то он «с великим прещением и яростию всех отгне».

Память о Никоне сохранилась и после его ухода и далеко за пределами его жительства. Гетман Брюховецкий в воззвании к казакам в апреле 1668 года объяснил причину заточения Никона и давал свою ему характеристику. «Бояре бо Московские раззоренных вспомогаючи ляхов, 14 миллюнов денег дали и дружбу, которую с ними вечною присягою установили не для чего иного, мне мнитца, токмо хотя выбитца из под царской руки, чтобы могли, аки в Польше ляцким побитом и городами владе: в Польше бо сенатори все королями, а одного за господина быти мало разумеют; того ради всех неповинных людей и начальника Богом даннаго к нищете и хлопотам приводят. Яко и сего времени те Московские царики на нас бедных невинных, которые ему были добровольно без насилия поддалися, не для чего иного, токмо ведаючи его, православнаго Царя, но бояр безбожная мучительная злоба усоветовала присвоити себе в вечную кабалу и неволю… верховнейшаго пастыря своего св. Отца Патриарха, который их к доброму делу, яко пастырь провождал, они же не яко овцы пастыреви были, но его свершили, егда не хотя послушными заповеди его быти, который поучал, что

 

-181-

 

бы имети милость и любовь к ближним, к братии своей се есть к убогим и мирским людям (намек на бунты 1649 и 1662), за таковое его глаголание в заточение отдали, чтобы больше их к доброму делу не наставлял и к тому Св. Отец наставливал их, чтобы чином христианским, а не поганским учреждалися, наипаче дабы не присовокуплялися к латинской ереси, которая много Православию святому вредит». (Акты, относящиеся к Истории Южной и Западной России, т. VII, с. 61). Память о незаслуженности расправы с Никоном сохранилась, и время от времени о себе напоминала. Так, во время Астраханского бунта, в 1670 году 11 мая мятежная толпа позвала из церкви митрополита Иосифа во время проскомидии. Он облачился и велел звонить в колокола и вышел к толпе. Казак Мирон сказал, что они православные, и не могут наложить рук на такой священный сан, но его тотчас убили и велели священникам разоблачить митрополита. Низвергая его, кричали: «он не затруднялся низвергнуть даже своего Патриарха Никона» (Пальмер, т. V, с. 797).

Когда Никон был в Ферапонтовом монастыре и открывалась возможность его посетить, то к нему массами стекались под благословение с подарками и деньгами, увеличивалось и число добровольно приходивших келейных старцев (так в 1669 году их было уже 10); они употреблялись им для посылок, делили общую будничную жизнь, отправляли келейные правила.

«Громадная масса православнаго народа, — пишет Николаевский, — не посвященная в церковные споры и диалектичесюя тонкости, с своей стороны давно составила и изрекла безхитростно замечательный отзыв о Патриарх Никоне, как о святом и чудотворце. Записи о чудесных знамениях и исцелениях при гробе Никона начались тотчас же по его кончине. Записи чудес последующаго и нынешняго времени вносятся в особую книгу происшествий. Чудеса при гробе Патриарха Никона смущают раскольников и влияют на переход их в Православие. Масса народу, как при жизни приходила к нему за благословением, милостыней и исцелением в болезнях, так и по смерти его до ныне стекается к его могиле, служит по нем панихиды и просит через него у Бога помощи и исцеления в своих душевных и телесных скорбях и нуждах. В этом всенародном почитании лучшая оценка его пастырских трудов и житии его на патриаршем престол, также в ссылке и заточении». (Николаевский, «Жизнь Патриарха Никона в ссылке и заточении»).

Большие пожары в Москве в 1668 году жители разсматривали, как следствие низложения Патриарха Никона и проклятий Никона. Польский посол писал в Варшаву:

 

-182-

 

«В Москве опять был пожар, который уничтожил несколько тысяч домов и жители говорили, что частые пожары — следствие того, что великий князь низложил и сослал их Патриарха, и были вследствие проклятий Патриарха Никона, вследствие чего они негодовали на великого князя». (V, 906).

 

Отзывы о Никоне его современников-иностранцев.

 

Иностранцы, современники Никона, ставили его также очень высоко: архидиакон Coxe [так в оригинале], сопровождавиий лорда Герберта в путешествии в Россию (напечатанно в Лондоне в 1792 году), дает сообщения о Никоне по Мейерберу и по его современнику Мюллеру (Мейербер был в Москв в 1661 году). Он выставляет Никона, как человека чрезвычайных дарований, просвещения и добродетелей, как смелого патриота и вернейшего советника и слугу короны, падение которого произошло по зависти и злобе придворных, не могших перенести его превосходства. Протестант диакон жалел только, что такой великий человек предался жизни узкого аскетизма, на что годится и всякий простой монах. Не входя в оценку церковных принципов Никона, а только за его политический облик, Сохе и, видимо, Мейербер, также не только оправдывали Никона против бояр и короны, но и удивлялись ему, как герою (V, прил. 15).

На посетившего нас в 1653 году бывшего Патриарха Константинопольского Афанасия Пателяра Никон произвел самое глубокое и настолько сильное впечатление, что тот заявил, что Никон предназначен занять кафедру древних Константинопольских святителей после взятия Россией Константинополя. Он писал Царю по поводу привоза главы Св. Григория Богослова в Москву в докладной записке, при отъезде: «Великий святильник и вселенский пастырь и учитель Божественный Григорий Богослов рачитель возсия Вселенскому Константинопольскому престолу и прииде да призовет святаго премудраго Патриарха господина Никона воздвигнути его превысокий свой престол, исправляя время, понеже быти собору в Македонии; ныне же волею и самохотением дает престол свой Святейшему Патриарху, еже есть образ добродетели, и ко всем неусыпаемый хранитель словесных овец, и достоин есть украсити престол начальством и величеством своим, и обрече невеста Божия, Святая Церковь своего жениха, да возсияет в мире свет учения его, да изыдет вещание и в концы вселенныя глаголы его, и поставити светильник на свещнице и возсияет во всех домех муж, и яко быти первый Мельхиседек и дивный Аарон и яко Божественнии светильницы вселенские: Василий и Златоуст и Афанасий и Кирилл и Великий Григорий, иже прииде да поможет ему, и тогда воз

 

-183-

 

веселится мир, и воспоют людие едиными усты; такову нам подобаше Архиерею: преподобну, незлобиву, нескверну, и отлучену от грешных и вышше небеси быти». (Из статьи Каптерева «Приезд бывш. Константинопольскаго Патриарха Афанасия в Москву в 1653 году).

А епископ Лазарь Баранович, изложив деяния Собора по делу Никона, говорит: «зрелище было изумительно для глаз и ужасное для слуха. Я страдал и изнывал от ударов, переносил ужас, и упал духом, когда погасло великое светило». Сама грамота Константинопольских Патриархов, возстанавливавшая Никона в сане Патриарха, называла его: «Адамант благочестия непоколебимый, Божественных и священных канонов оберегатель преискусснейший, отеческих догмат, повелений и преданий неизреченный ревнитель и заступник достойнейший».

 

Челобитная монахов Воскресенского монастыря о возвращении Никона. Похороны Никона.

А челобитная, поданная Царю монахами Воскресенского монастыря показывает, как ценили и любили Никона в его монастыре, и чем он был для своей братии. Братия умоляет Царя вернуть Никона, как в свое время вернул Царь Феодосий Иоанна Златоуста от Коман, и говорит о Никоне, как «о отце нашем избавльшу нас от глада неслышания Словес Божиих, и удовлившаго нас насыщением Словес Божиих и тучнаго тельца от Агнца, иже питающеся во веки не умирают, тем ныне молим, пишут иноки, твоего к нам благочестивейшаго нашего Государя Царя и великого Феодора Алексеевича, благоподобное твое благоутробие, помилуй нас нищих своих богомольцев, подаждь Церкви исполнение, приведя Кормчия кораблю, посли пастыря к стаду, приставь главу к телу, христоподражательнаго нашего наставника, святаго Никона, преведшаго нас море мира, яко Моисея, повели да и землю обетования, юже наследствует своим прещедрым богатодатным подаянием обильно, також да наследствовати и нам разделить яко Иисус и Елеазар ведый всех, то по разсмотрительному комуждо достойному приличеству, изведи из темницы душу его, яко и блаженнаго иногда Игнатия, Патриарха Царьградского из заточения, повели свободити из Кириллова монастыря в монастырь живоноснаго Воскресения Христова, растущий днесь в высоту повсегоднаго прославления, яко древо плодовито в происходящих твоего богатодаровитаго и щедролюбезнаго излияния насажденный и упокоеваемый, да и он с нами купно твоих пребогатых щедрот насладится и в строгости возвеселится. Великии Государь, Царь смилуйся». Под челобитной 60 подписей братии во главе со строителем и казначеем.

 

-184-

 

О том же расположении народа говорят и похороны Никона, происходившие 27 августа 1681 года еще до разрешения его Восточными Патриархами, ибо сами просительные грамоты Патриархам от Царя подписаны только 26 июня 1681 года. Огромное стечение народа по пути следования тела Никона от Ярославля до Москвы тому доказательство. Его тело было одето в схиму и положено в дубовый гроб. Оно было встречаемо и провожаемо населением с честью и любовью; народ со слезами целовал его гроб, духовенство всех церквей и монастырей выходило к нему навстречу с крестами и иконами и совершало панихиды. Тело Никона отпевали по патриаршему чину духовенством во главе с Новгородским митрополитом Корнилием, которому Патриарх Иоаким поручил исполнить волю Царя, а сам он на это не соглашался. За одну версту до Воскресенского монастыря тело было переоблачено в белую греческую суконную одежду, ризу таусанного бархата и архиерейскую мантию с источниками и скрижалями, украшенную золотом и дорогими камнями; надета яшмовая панагия, омофор и клобук.

 

Объяснение любви народной к патриаршему сану и к Никону. Патриарх — воплощение стремлений к правде.

 

Ооъяснение любви напродной к Никону надо искать в его сане и в тех личных его свойствах и качествах, которые давали его сану особенно рельефное воплощение. Ведь Патриарх, по народному воззрению, был блюстителем и представителем Божественной правды. Это стремление к Божественной правде было всегда присуще русскому народу и выражалось еще в сказке о правде и кривде, в духовных стихах, знающих различие между правдой человеческой и Божией. Первая — это закон как норма человеческих отношений, принятых обычаем и верховной властью — правда, несовершенная, не могущая полностью осветить отдельный случай. Правда с земли ушла на Небо, и там есть правда, которая во век не изживется». Она выражается через заповеди Божии, закон Евангелия, уставы церковные и через того, кто призван быть по Эпанагоге живым образом Христа, живописующим правду и истину. Патриарх — искоренитель всякой неправды, «сирых защитник, обидимых предстатель». Он защитник вдовых и сирот перед Царем по праву печалования, — тому праву, которое более всего являлось средством дать восторжествовать правде высшей над правдой человеческой. Недаром народ не любил патриархов недерзновенных к царю, «потаковников», не встававших на защиту правды высшей против правды формальной. И Патриарх Иосиф, предшественник Никона, говорил Царю при перенесении мощей Патриарха Иова, указывая на массовое стечение народа: «смотри, государь, как

 

-185-

 

должно за правду стоять». Святой Патриарх Гермоген также отстаивал неоднократно царскую власть, как в ее существовании при Шуйском, так и в ее восстановлении с соответствующей ей идеологией, когда противился избранию королевича польского Владислава, избранного боярской партией. Патриарх Филарет боролся с взяточничеством бояр и дьяков, и летопись поминает про него, что при нем сильников не было ни обидящаго, ни обидимаго. Патриарх Никон стал дорог народу еще тогда, когда в сане Новоспасского архимандрита он дал наиболее напряженное выражение идее печалования перед Царем за невинно обиженных и защите слабых от людей сильных, и позже перешел в память народа, как умученный неправедно за противодействие боярам, за обличение их в неправдах, вызвавших бунты 1648, 1662 и 1670 годов. Право на это обличение было установлено Церковью и государством, и Патриарх Никон сам говорил: «нам же Христос законоположил обличати», «мы же Архиереи на то и поставлены Богом», «Аще кто по правде и Царя обличит, несть муки достоин». Никон в «Раззорении» напоминал: «Патриарху подобает быть учительну, обличительну непокоряющихся, о истине же и соблюдении преданий правду глаголати перед Царем не стыдяся».

Внести эту высшую правду и осветить ею государственный быт было постоянной задачей Русской Церкви еще при Митрополитах, но их сан не стоял так высоко в представлении народа, как сан Патриарха, и не был так близок к сану царскому. Напротив, сан Патриарха был дополнением к сану царскому, как помощь Царю в проведении идеи правды в гражданское общежитие. Народ инстинктивно чувствовал, что Никон был не врагом царской власти, в чем клеветали его бояре, а ее защитником против боярства, толкавшего Царя в ту сферу, где высокие идеалы царской власти заслонялись властолюбием бояр и их ревностию о родовой чести, а государственные задачи по защите единоплеменных, единовеpных народов преломлялись через боярскую косность, Никон вместе с Царем составили бы ту незыблемую твердыню и воплощение идеала царской власти, который Грозный Царь в лучшие времена влияния на него Митрополита Макария ставил власти царской, ограждая Царя и народ от бояр с одной стороны, а с другой указывал на неразрывность идеи царской власти по осуществлению ее задач с властью церковной. «Если по нерадению вашему, — говорить Грозный, обращаясь к отцам Стоглавного Собора, — окажется какое нарушение Божественных правил, я в том непричастен, и вы дадите ответ перед Богом. Если я вам буду сопротивен вопреки Божествен

 

-186-

 

ных правил, вы о том не молчите; если буду преслушником, воспретите мне без всякого страха, да жива будет моя душа, да непорочен будет православный христианский закон и да славится Пресвятое Имя Отца и Сына и Святаго Духа». (См.: «Наша Царская власть и закон о престолонаследии», с. 61). Вот эту-то идею правды и призваны проводить Царь и Патриарх, как священная Двоица, обращенная в разные стороны: Патриарх, напоминающей об идеалах, которые он почерпает на Небе, и Царь, воплощающий их на земле.

 

Патриарх — выражение устремления к святости и оцерковлению жизни.

 

Ради этого задания воплощать правду и другое качество должно отличать Патриарха — святость; поскольку он является саном своим путеводной звездой в сфере правды для Царя, постольку он всему царству сообщает устремление к святости. Истинная правда и святость выражаются в Православии; центр этого Православия — Патриарх, и в нем, как в фокусе, сосредоточиваются русским народом взгляды на величие Православия. Патриарх должен дать защиту всем пострадавшим от несовершенства гражданского закона и от насилия властей и дать торжество правде. Он, Патриарх — видимое осуществление идеала правды и святости на земле. Он «столп веры», «Кормчий Христова Корабля», «Высший Учитель», как именуется в официальных речах. Он и главный советник Государя в делах законодательства и в Боярской Думе, и в Земских Соборах, поскольку Государь сам призывается не забывать о высших интересах жизни. Насколько необходимым элементом жизни государства почитался Патриарх и чем он был для Царя, видно из письма Царя Алексея Михайловича к Никону, когда последний еще в сане митрополита поехал на Соловки за мощами митрополита Филиппа. Он писал, что, когда на службе в Великий Четверг он узнал о смерти Патриарха Иосифа, то сразу почувствовал себя осиротевшим вместе со всем своим двором, ибо лишились общего отца, и без опоры молитвенной Патриарха Иосифа, которого он лично вообще не особенно любил, Царь почувствовал себя стоящим над пропастью.

Вот как он писал об этом Никону: «В ту пору ударили в Царь-колокол трикраты, и на нас такой страх и ужас нашел, едва петь стали и то со слезами; а в соборе у певчих и властей со страха и ужаса ноги подломились, потому что кто преставился? Да, к таким дням великим кого мы грешные отбыли? Яко овцы без пастыря не ведают, где деться, так то, мы грешные, не знаем где главы преклонити… а мати наша Соборная Апостольская Церковь вдовствует, зело слезно и вельми сетует

 

-187-

 

по женихе своеме; и как в нее войти и посмотреть… Все переменилось, не токмо в церквах, но и во всем государстве; духовным делам зело разсуждения нет, и худо без пастыря детям жить».

Царь настолько почитал Патриарха Иосифа, как Патриарха, что раз даже поцеловал его, кланяясь до земли, в ногу. Здесь было преклонение не перед личностью, а перед высотою и святостью идеала, воплощаемаго в сане.

 

Объяснение любви народа к Никону.

 

Эта любовь к сану, которую за весь народ возглавлял Царь, говорила не о чем другом, как о превознесении народом теократического идеала жизни, то есть о присущей ему идее воцерковления жизни общественной и государственной. Если дорог был народу этот идеал, то дорог был и Никон, как выразитель высшего напряжения в осуществлении этого идеала. Если народ выше всего ставил угождение Богу, и власть светская считала своим призванием содействовать своими путями к одной цели с властью церковной, способствовать единению людей с Богом, то естественно и высший предстоятель Церкви пользовался высочайшим почитанием, нисколько не унижавшим Царя. Не удивительно, что и на дворцовых обедах кубок вина подавался Патриарху — а до установления патриаршества — Митрополиту Царем из собственных рук, и Царь говорил: «Твой сын (имя) кланяется твоей святости и подносит тебе». Если в необыкновенно пышных облачениях Никона, когда он предстоял на службах в мантиях зеленого и красного цвета, изукрашенных сплошь драгоценными камнями, и в митрах по греческому образцу, усыпанных бриллиантами и жемчугами, народ видел воплощение своей оценки воплощаемых саном идеалов, то в жизни самого Никона он видел воплощение идей христианской любви, праведности и святости. А после смерти Никона народ почитал его, как святого, и к молитвам его обращался в своих несчастиях. Известно, что при гробе Никона совершались чудеса, запись которым ведется в особой книге происшествий. О чудесах Никона при жизни сообщает в своей статье «Дела Св. Никона Патриарха» известный ученый, специалист по истории XVII века в России Белокуров (он насчитывает 132 исцеления Ч.М.О.И. и Д.Р. 1887, Рукописи Импер. Публ. Бобл. (№ 01, 413 по сообщению митрополита Антония) и насчитывают 194 исцеления; Колосов в Историческом Вестнике за 1880 год извлек из сборника Имп. Публ. Библ. 4 сказания, относящихся к 1682, 1б91*, 1695 и 1705**).

* Исцеление слепого сторожа 24 мая 1691 года.

** Исцеление сестры жены М.Стрешнева, Марии Васильевны, 3 августа 1705 года.

Списки Воскресенского монастыря идут после 1705 года. Проф. Иконников упоминает об исцелении

 

-188-

 

иеромонаха Николаевского Единоверческого монастыря Павла 18 августа 1866 года (Киев. Унив. Изв. 1888, № 6).

У нас случайно оказалось под рукой сообщение об одном чуде Никона 27 февраля 1915 года, занесенное в апрельскую книжку за 1915 год журнала «Приходское Чтение»*

* Чудесное исцеление у гробницы Патриарха Никона в Ставропольском Воскресенском монастыре.

Крестьянка Тульской губернии Веневского уезда, села и волости Серебрянные Пруды, Наталия Ивановна Костылева, замужняя, 34 лет от роду, более 11 лет страдала тяжелыми припадками, которые случались с нею преимущественно в храме во время Богослужения или же у чудотворных икон и св. мощей. Припадки сопровождались судорогами всего тела, биением об пол и течением крови и слюны изо рта, и сильнейшим сердцебиением. Больная посетила много монастырей, советовалась у докторов, которые не признавали у нее никакой болезни, а называли ее кликушею. Прибыв в Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь на богомолье 27 февраля сего года, больная Костылева пожелала отслужить молебен у гроба Господня в соборном храме Воскресения Христова. Чередной иеромонах Роман начал служить пасхальный молебен. В это время с Костылевой сделался сильнейший припадок. Окружающие 3 женщины с большим трудом могли удерживать ее голову, чтобы не дать ей биться об пол. Больная хрипела, изо рта текла пена с кровию. Окончив пасхальный молебен, больную Костылеву, по совету того же иеромонаха, перенесли к гробнице Святвйшего Патриарха Никона, находящейся в том же храме под Голгофою. иеромонах Роман начал служить панихиду; больная все время хрипела и изредка говорила: «Ох, жжет». Во время пения: «Со духи праведных скончавшихся», больная сама поднялась и со слезами на глазах, обтерев рот от слюней и крови, сама поцеловала вериги, висящие над гробницей Патриарха и громко сказала: «Он меня исцелил, теперь я здорова, желаю причаститься Св. Тайн». Присутствовавшие при совершении панихиды и видевшие Костылеву удивлены были такою быстрою переменою в состоянии ее здоровья. Многие плакали и вполне уверились в чудодейственной помощи еще не прославленного на земле Святейшего Патриарха, исцелившего сию жену, вследствие глубокой ее веры. На следующий день, 28 февраля, получившая исцеление была удостоена Святого Причащения, и, как она заявила, ранее ее с большим трудом несколько человек подводили к Св. Чаше, а теперь она одна без посторонней помощи причастилась. Причашавший ее иеромонах Дюнисий свидетельствует о полном спокойствии и благоговении, с которыми она подходила к Св. Чаше. Нижепоименованные лица могут удостоверить действительность этого чуда: Ярославской губ. Пошехонского уезда Холмовской волости, деревни Востротины Марфа Александрова, 58 лет; той же губернии и уезда, деревни Холм, Ирина Хранова, 35 лет; той же губернии и уезда, деревни Плещова, Матрена Коршунова, 49 лет; послушник Воскресенского монастыря Василий Шелаев, иеромонах Роман и иеромонах Дионисий. Воскресенского Новоиеpyсалимского монастыря поспешник, архимандрит Иона. (Из журнала: «Приходское Чтение» № 14, апрель 1915 года, с. 494).

 

Считаю своим долгом упомянуть, что на чудотворения при гробнице Св. Патриаха Никона особое внимание автора привлек священной памяти блаженнейший митрополит Антожй, выражавший надежду, что по возстановлении России Русская Церковь канонизирует Святейшего Патриарха Никона.

 

-189-

 

Если мы припомним строгие наказания от Никона духовенству, то в этом можем видеть лишь проявление горячего его усердия по перевоспитанию нравов в духовенстве, почему он предъявлял к нему высокие требования, видя в нем соль земли.

 

Строгость Никона к духовенству объясняется стремлелением поднять духовенство до целей высших.

 

Оно должно быть образцом жизни и учения, и его снижения до уровня окружающей среды Никон строго карал теми же мерами, которые были мерами его эпохи: для архипастырского воздействия каждый епархиальный архиерей имел тюрьмы, и мы видели, что и сам Царь приговаривал своих бояр к сечению кнутом на площади. Какия же иные меры мог для устрашения принять Никон в огрубелой среде низшего духовенства. Но цель его была всегда одна — исправление самого духовенства для целей высших. И когда его упрекали, что он сам в алтаре наказывал за неисправность, то он говориле: «Что ж, наказывал и ругал по малу и впредь не избегаю того делать», — напоминая при этом, что и Сам Христос кнутом выгонял торжников их храма.

 

Нищелюбие Никона и участие к людскому горю, благотворительность.

 

Мы не можем забыть люб веобилия Никона, когда он — Патриарх — умывал ноги нищим после торжественных обедов во дворце, что его нищелюбие и участие к людскому горю выявилось в форме непрерывной и даже организованной благотворительности еще в бытность его Новгородским митрополитом. А известно, что эти черты всегда особенно были любимы народом. Никон придавал главное значение в жизни праведности перед Богом. Вот его цитата из Златоуста (I, 530): «Тот, кто делает волю Божию, болеe ценен, чем десять тысяч нарушителей. Потому-то все в безпорядке, все перевернуто вверх дном, ибо, как в театре, мы желаем иметь просто толпу, а не толпу хорошо тренированную. Какая польза от толпы? Хочешь ли узнать, что действительные люди суть святые, а не многие? Выведи на бой миллюн людей и одного святого и посмотрим, кто сделает больше. Иисус Навин пошел на войну и один добился успеха; остальные были лишь прибавкой; как бы ни было велико множество, если оно не делает воли Божией, оно — ничто». Даже враги Никона должны были хоть и с горечью сознаваться, что народ любил Никона. Сам Аввакум говорил: «а мир то слепой хвалит». Никон был величествен в Богослужении, учителен, аскет, ревнитель правды. Благотворительность свою он вознес на степень обширного учреждения. Еще в Новгороде он прославился этим. Он всегда выходил с кошельком и нередко прямо из храма шел по

 

-190-

 

домам убогих и по темницам со словом утешения. Во время голода он учредил постоянную ежедневную раздачу хлебом, а по воскресеньям и деньгами. В виду стечения народа он отделил в своем доме особую комнату и питал ежедневно 100-300 человек. Также в Москве он не забыл тех, кто страдал от бедности, безпомощной старости и сиротства. Шушерин говорит, что он в сане Патриарха не изменил своего благого нрава. Расходные книги Патриаршаго Приказа свидетельствуют, что никто из Патриархов не делал столько пособия нуждающимся и милостыни нищим, как Никон, говорит Михайловский, прибавляя: «Вот для чего нужны были Никону богатства». Для престарелых и увечных Никон еще митрополитом устроил в Новгороде четыре богадельни, попросил у Царя содержания на них и имел их под своим покровительством. Также и в Москве Патриархом он устроил богадельни и смотрел за призрежем нищих. В большие праздники и дни поминовения Государя обыкновенно на патриаршем дворе раздавали значительную милостыню нищим, и в день кафедрального праздника Успения при патриаршем доме питалось до 2.500 человек. На иждивении Патриаршаго Казенного Приказа содержались богадельни в разных частях города и назывались домовыми богадельнями Патриарха. Никон устроил две новых богадельни — при Знаменском монастыре и у Никитских ворот.

Его собственная домашняя жизнь в бытность уже митрополитом отличалась полной простотой, и в статье проф. Николаевского «О перенесении мощей святителя Филиппа из Соловецкого монастыря» («Христ. чтен.», 1885 год) цитируются пометки расходов на его обиходе: «Дано на стол Митрополиту на грибы 6 денег, на хлеб, калачи и хрен 6 денег», или «на хлеб и хрен 4 деньги». Когда Никон был в пути, например, в Соловки за мощами Святителя Филиппа, то за ним вместе следовала его строгость в собственном обиходе и большие расходы на благотворительность. «Непрерывные Богослужения, келейные правила, — пишет проф. Николаевский, — строгие посты, благотворительная деятельность были неизменными его спутниками».

 

Формы выражения Никоновского человеколюбия помимо благотворительности.

 

Не только через благотворительность, но и через иные формы заботы о ближнем выражалось человеколюбие Никона. В V томе Исторической Библиотеки собрана переписка Никона с архимандритом Иверского монастыря касательно постройки храма и монастыря. На протяжении 1654-1666 годов неизменная заботливость, чтобы при постройках не притеснялись рабочие, чтобы им во время выдавалось жалование, чтобы их не прижимали при выдаче продуктов

 

-191-

 

или орудий мастерства. Также имеется масса распоряжении Никона, чтобы прикащики в монастырских имениях делали льготы по случаю пожаров или недорода при взыскании повинностей и их отсрочивали до лучших времен или совсем слагали. Так грамота №141 к архимандриту Филофею от 26 мая 1661 года дает льготы в оброках по случаю наводнения, и неурожая крестьянам Околорусских погостов. В грамоте №228 от 21 Января 1666 года архимандриту Филофею распоряжение не высылать в Воскресенский монастырь погоревших каменщиков и выслать других вместо них. Их велено щадить ради пожарного времени, ради их скудности и дворового строения. Так в августе 1666 года Никон освобождает нескольких крестьян от работы ввиду потери в семье двух братьев. Грамота за №418 к казначею Иверского монастыря Гурию Хрипунову о соблюдении мирных отношений к архимандриту и прочей братии приказывает не корыстоваться при продаже работникам топоров, лаптей и других вещей (от 1 апр. 1654 года). Таких грамот целая масса, мы привели только отдельные примеры. Иногда грамоты касаются отдельных лиц, иногда общих условий найма и отношения. Так в одной грамоте Никон пишет архимандриту Иверского монастыря Иакову: «Скорбят крестьяне и плотники: могарца мало даешь: и тебе бы отнюдь не оскорблять наймом никаких наймитов и даром бы немного нудить. Бога ради будь милостив к братии и крестьянам и ко всем, живущим в обители той». То же проявление любви к ближнему у Никона и тогда, когда он сам живет в невзгоде.

Никон не переставал заботиться о ближних и тогда, когда он сам переживал тягостные утеснения своей участи, — в ссылке, от Наумова, — и в 1672 году благодарит Царя за освобождение его племянника и иных людей, заключенных за службу ему, Никону; он просить, чтобы Царь простил и всех сосланных из-за него по разным местам и при этом перечислил своих сторонников: «Буде Афанасий, Митрополит Иконийский, священник Сысой и Никита Зюзин, да крестник его Дионисий Немчин, который послан в Казань, да певчий Савва, да повар его Савка, посланный в Сибирь, из ссылок не освобождены, то великий Государь указал бы им милость, как ему Бог известит» (Выписка из донесений Лопухина, представленная Царю 11 июня 1672 года. Государствен. архив, приведена проф. Николаевским).

Заботился Никон о других и тогда, когда он жил в Воскресенском монастыре. До нас дошли письма Никона к Зюзину, одно от 15-ХII 1659 года, другое от 6-IX 1661 года; в одном он просит за гостя Новгородского, освободить от неправильной конфискащи его меди, проис

 

-192-

 

шедшей по недоразумению, и вспомнить об его заслугах по усмирению бунта, а в другом просит об освобождении от военной службы по болезни некоего Федота Растопчина по телесной слабости. Возможности Никона в ходатайствах за других ослабели только в связи с его собственной опалой, но они никогда не прекращались.

Вот что пишет профессор Николаевский о том периоде (1671-1674) жизни в Ферапонтовом монастыре, когда Никону дали свободу: «С облегчением участи Никона к нему стали приезжать посторонние, даже издалека за благословением, советом, наставлением, или для того, чтобы его навестить и помочь, то за помощью в болезнях. Обширная его благотворительность во времена могущества сократилась в объеме, но не уничтожилась; он и теперь раздавал деньги бедным; он и теперь начинает лечить больных; помощь его больным делается известной, закрепляет за ним славу доброго целителя, привлекает больных с дальних мест; за один день к нему собирается болеe 40 человек».

 

Внешнее выражение любви к Богу. Постройка монастырей.

 

Никон привлекал сердца своей паствы не только выражением непосредственной заботливости о человеческих нуждах, но и выраженеем своей любви к Богу через сооружение трех замечательных монастырей, из которых каждый выражал свою особую идею. Первый начатый им монастырь — Иверский, создан в честь чудотворной Иверской иконы Богоматери по образцу Иверского монастыря на Афоне, служившего центром Православия, образцом монашеских подвигов. Там было положено основание ученому братству, |которое занималось переводами св. книг и имело в распоряжении типографию. Монастырь Воскресенский имел в виду быть воспроизведением святых мест Иерусалимсмих и храма при гробе Господнем. Русская Церковь сама должна быть полной сокровищницей главных святынь и давать удовлетворение тем, кто не мог посетить святые места в самом Иерусалиме. Крестный монастырь напоминал о всеспасительной силе Господнего Креста, которым спасся и Никон во время бури, Патриарх Никон особенно почитал святителя Филиппа и в честь его построил церковь в Иверском Валдайском монастырь и в честь его ангела, Апостола Филиппа, построил церковь на патриаршем дворе в Москве. Перенесение его мощей было внушено Царю Никоном, когда Никон «присутствовал на открытии мощей святого Саввы Сторожевского — ученика Преподобного Сергия Радонежского, причисленного к лику святых на Соборе 1549 года. Через месяц же на Соборе было решено о перенесении в Успенский собор мощей Святого Митрополита Филиппа, а также мощей Патриархов Иова и Гермоге

 

-193-

 

на. Все трое были защитниками Церкви и государственности, и в их прославлении можно было видеть желание подчеркнуть значение Первосвятительского сана и Церкви в борьбе за государственность в лице Иова, усугубленную борьбой за национальность в лице Патриарха Гермогена, и за высшую правду, которую отстаивал свт. Фипипп против излишеств опричнины.

 

Готовность и легкость Никона к полному прощению врагов при их покаянии.

 

Никон был великодушен в прощении, когда обидчик сознавал свою вину. Мы знаем, что он со слезами простил Неронова и объяснил ему свою горячность в деле Церкви. Когда Неронов говорил ему, что от него — Никона всем страх, и что его первосвятительское дело — Христу Спасителю подражать и Его святой кротости, то Никон сказал ему: «Не могу, батюшка, терпеть». Когда Неронов узнал, что Никон действовал по согласию с Вселенскими Патриархами, то он сказал ему: «Если ты по согласию с ними поступал, я тому не противен». Профессор Знаменский в своем сочинении «Иван Неронов» пишет: «Никон принял благосклонно это покаяние, как большая часть людей с сильной, непосредственной натурой, он резко проявлял свою силу над ослушниками и противниками, но тотчас удовлетворялся и забывал все, как скоро они приносили свои вины и изъявляли свою покорность. Он приблизил Неронова, поселил его на Троицком подворье для близости к патриаршему дому, дал ему особую келью жить на свободе. Никон посылал ему блюда с своего стола и каждый день беседовал с ним». Неронов сумел даже возбудить сожаление Никона, и тот терпеливо выслушивал его жалобы. А ногда Неронов упрекнул Никона, зачем он принял святительский сан, если у него нет терпения, то Никон сказал: «На-ка возьми, почитай-ка», — и передал Неронову целую груду челобитных против Неронова, которые он оставил без последствий, хотя за них Неронов мог весьма пострадать.

Никон простил охотно боярина Морозова (IV, 318), испросившего через Царя у него перед смертью прощения, и даже предлагал похоронить Морозова в Воскресенском монастыре. Хотя Никон и ответил, что он не знал никакой вины Морозова перед собой, но все же Морозов сознавал, что многие враги Никона были его ставленники — и Милославский, и Хитрово. Также охотно простил Никон весной 1665 году, сняв анафематствование, со Стрешнева, против которого писал «Раззорение» и которого анафематствовал за научение собаки «патриаршему благословению», так как последний испросил у него прощения за 1 1/2 года до смерти своей.

 

-194-

 

Объяснение, почему Никон не мог простить Митрополита Питирима и Царя.

 

Но он никогда не снимал анафемы с Митрополита Питирима, ибо здесь был затронут целый ряд принципиальных канонических вопросов и, главное, совершено было облюбодействование патриаршей кафедры по приказу Царя через неупоминание имени Патриарха Никона и через самостоятельный, без его ведома, захват церковного управления в свои руки. К тому же Митрополит Питирим никогда не покаялся. Не дал Никон полного прощения и Царю Алексею Михайловичу, ибо Царь не ликвидировал нечестивого суда над Никоном и оставил нечестиво заточенного Патриарха в заточении, будучи сам повинен в этом в значительной степени, а также не изменил того цезарепапистского курса своей политики, на который встал под давлением бояр. Но многие обиды себе лично Никон простил Царю, и за свои обиды Царю просил у него прощения. Из обзора этих прощений видно, что Никон был великодушный и отзывчивый человек, вовсе не мстительный и не злопамятный, что самое прощение у него легко могло быть получено действительно покаянием на деле, но что он был неумолим в тех случаях, когда выступал в защиту за права Церкви или не видел покаяния, как в случае с Митрополитом Питиримом. Никон также был неумолим, если считал, что покаяние не доказано делом: так, например, не дал он прощения под епитрахилью Царю, лично просившаго прощения у Никона, посылавшего ему дары, но не совершившего главного — отмены, хотя бы через Патриархов, несправедливаго приговора над Никоном, поскольку клятва, данная Царем и боярами 22 июля 1652 года, оставалась нарушенной: употребление Царем материальной силы против правды Никона, который на клятвопреступление реагировал своим уходом, было высшим нечестием.

 

Почитание Никона народом вызывается не только перечисленными его чертами, но и невинным страданием за Церковь.

 

Поэтому Никон был вправе написать на крестах; «Никон, Божией милостью Патриарх, поставил сей Крест Господень, будучи в заточении за слово Божие и за Святую Церковь, на Белоозере, в Ферапонтовом монастыре, в тюрьме». Его невинные страдания привлекали к нему еще большую любовь народа, и свидетельством ее явилось уже посмертное почитание его гробницы, сопровождаемое постоянными панихидами.

 

Любовь Никона к юродивым.

 

Известно, как велико в народе почитание юродивых, как несущих высший подвиг сораспятия Христу, и мы видим, как почитал их Никон. Павел Алепский разсказыва

 

-195-

 

ет: (II, 301) «Патриарх Никон садил с собой за столом некоего Салоса, добродетельного человека, который совершенно голый (в одной рубашке) ходит постоянно по улицам и почитается народом сверх всякой меры, как выдающийся святой. Его имя Киприан, но обычно его зовут человеком Божиим. Патриарх Никон никогда не переставал кормить его собственными руками и поить его из серебрянных кубков, из которых после него он сам выпивал собственными губами последние капли, как делает это за Литургией; мы не чувствовали ног от изумления».

 

Стойкость Никона в своих убеждениях и неустрашимость.

 

Еще одной чертой прюбретал Никон сердце народа — необыкновенной стойкостью и неустрашимостью в исповедании своих убеждений. Таким мы его видим в сане Новгородского Митрополита, когда он во время бунта выходит к толпе и после избиения, едва ли не стоившего Никону жизни, он после кровотечения горлом, тут же отправляется в церковь и, призывая рядовых бунтовщиков к покаянию, анафематствует главарей. Таким он был всю жизнь в борьбе против цезарепапизма, и он сам определил свое положение, сказав после низвержения из сана 12 декабря 1666 года, что с ним ничего этого не случилось бы, если бы он не говорил правды в глаза и пировал бы с боярами. И много раньше еще во время Новгородского бунта сами бунтовщики покаявшиеся назвали его исповедником, и царское письмо, присланное Никону в Новгород, совершенно также характеризовало подвиг Никона по усмирению бунта (IV, 486).

 

У Никона чисто русский подход к Православию.

 

Хотя Никон говорил про себя в эпоху проведения церковной обрядовой реформы 1654-1656 годов, что он русский по рождению, но по веpе грек, однако мы должны сказать, что Никон с чисто русской горячностью проводил реформы и воплощал наилучшим образом русский подход к христианству, воспринимая его по преимуществу не как совокупность известных догматических истин, а как систему религиозно-нравственных правил жизни, как нравственно животворящую силу. Идея греха, за которой неминуемо следует рано или поздно расплата, идея — вошедшая в народное сознание, — проходить красной чертой через все Никоновское миросозерцание и окрашивает его воззрения на власть православного Царя и на ее осуществление. Такое воззрение зовет к практическому переустройству всей жизни, не только личной, но и общественной, государственной — на христианских началах. Борясь за возможность канонически управлять Церковью, Никон верил абсолютно, что, хотя гнев Царя подобен

 

-196-

 

рычанию льва, приводящему в ужас, но для того, кто готов скорее умереть, чем допустить нарушение церковных канонов, он считал, что этот лев меньше самой малой собаки. «Ибо нет ничего безвластнее человека, нападающаго на Божии законы, и нет ничего сильнее человека, борющагося за эти законы. Ибо совершающий грех есть раб греха, хотя бы он имел 1000 корон на своей голове, но борющийся за правду больше самого царя, хотя бы он был последний из всех». И, как пример борьбы для священнослужителя, Никон выставлял священника Азарию, заявившаго протест против каждения царем Озией. Этим протестом кончилась обязанность священника, и ему оставалось только сказать: «я сделал свое дело, больше я ничего не могу. Ты, Боже, защити священство, попранное ногами, ибо Твои законы нарушены, Твои приказы презрены». Такой же системы держался сам Никон, и его лояльность к Царю, когда он мог бы прибегнуть к услугам недовольных классов общества для своего освобождения, показывает, что от этой системы он никогда не отступал.

В 1663 году, когда презжало следствие по делу о проклинании Никоном Царя, Никон выражал покорность принять без всякого протеста несправедливый, домашний арест и сказал в ответ на приказ князя Одоевского никуда не выходить из келии кроме церкви: «По указу великого Государя Царя я готов идти в тюрьму, только послушай третье правило Константинопольского Собора в Св. Софии: Если светский человек бросает епископа в тюрьму, да будет анафема». И когда ему объявили, что по царскому приказу отряд стрельцов будет его охранять, то он сказал: «Да будет государева воля. Мы готовы страдать с благодарностью ради Господа» (IV, 489 и 491).

Его уход от власти был уходом от зла цезарепапизма и является апогеем напряжения его деятельности. Этот кажущийся переход к бездеятельности был деятельностью высшего напряжения, делающей Никона великим человеком, исповедавшим в жизни своей идею самостоятельного церковного управления, не подавленного государственной властью, и ставит его по идее в один ряд с такими деятелями Церкви, как Св. Иоанн Златоуст, Св. Папа Григорий Двоеслов и Св. Феодор Студит.

 

Идея греха — идея центральная в миросозерцании Никона. Он расценивает исторические события с религиозно-нравственной точки зрения.

 

В соответствии с главной идеей освящения обязанности всеобщего устремления к святости, Никон во главу оценки и понимания исторических событий ставит

 

-197-

 

идею греха. Мы видели при обзоре учения о царской власти, что эта идея является центральной. Никон постоянно ссылается на то, что неблагочестие царей было причиной гибели царств, и в неблагочестии Царя и бояр, выражающемся в их подчинении себе Церкви, он видит угрозу для самого государства. Он ссылается на то, что чума и несчастия в войне есть следствие этого греха, и в будущем надо ждать того же. Возмездие за грех неизбежно, и с этой точки зрения должно наступить возмездие за принятие Царем на себя церковного верховенства и за самочинное предоставление им церковной власти Питириму. Но это возмездие не обязательно наступает немедленно. Бог отмстит за все в день суда по слову: «Мне отмщение и Аз воздам». Слово Его непреложно, и если в этом мире за проклятием тотчас не наступает возмездие, то тем еще хуже, ибо еще большее наказание ждет впереди. И Никон говорил о каре за клятвопреступление, когда он напоминает о том, что Царь и бояре нарушили данную ему клятву перед принятием им патриаршества, когда говорить, что и епископы по человекоугодничеству подчинились, вопреки клятве при хиротонии, в церковных делах не Патриарху, а Царю и викарию Царя — Митрополиту Питириму. На этом основном воззрении основаны и все предсказания Никона. Никон пишет Зюзину 29 июня 1662 года о своих предостережениях Царю за захват власти через Монастырский Приказ над его монастырями, о наказаниях, которые поражают гордецов, нарушающих Божии заветы в лице фараона, людей Содомских, Дафана, Авирона, Иероваама, Ахава, Навуходоноссора и других, и говорит, что над ним посмеялись, а слово его исполнилось в страшном пожаре, разрушившем царский дворец.

 

Пальмер об осуществлении Никоновских предсказаний и проклятий.

 

Пальмер с своей стороны развивает Никоновскую идею возмездия при проклятии и говорит, что его предсказания сбылись. Так предсказание его 19 декабря 1664 года при Матвееве и Долгоруком, что комета снесет Москву, исполнилось не только в том смысле, что сопровождавший его боярин Димитрий Алексеевич Долгорукий и стрелецкий полковник Матвеев получили свое наказание (первый в лице убитого стрельцами на том же месте его брата Юрия с сыном, а второй лично был разорван в куски стрельцами в 1681 году), но и в том, что наказание коснулось и Царя, и его дома, и епископов, и боярства, и самой Москвы. Эти наказания Пальмер видит в целом ряде событий и проводит интересную параллель. Он устанавливает этот ряд событий в параллелизме грехам Царя, бывшего несчастным в личной

 

-198-

 

жизни и потерпевшим в государстве великие потрясения:

1) Окончание почитания Царем Никона в 1658 году, 8 мая 1659 года умирает его четырехлетняя дочь Анна, крестница Патриарха.

2) После принятия церковного верховенства Царем в 1658 году Трубецкой потерпел страшнейшее пopaжение под Конотопом с потерей через татарский плен цвета Московской конницы.

3) После созыва лжесобора 1660 года поражение в Литве князя Хованского, Юрия и Петра Долгоруких 18 июня и 10 октября того же года.

4) Сдача всей Московской армии под начальством Шереметева полякам и татарам под Чудновым на Волыни 23 октября 1660 года.

5) Разочарование Царя в честолюбивых надеждах 1656 года на войну с Швецией, когда он хотел по мирному соглашению получить корону Польскую и Литовскую, a вместо того пришлось в Кардисе 21 июня 1661 года вернуть все Швеции и продолжать неудачно войну с Польшей.

6) После посвящения Мефодия в пределах Константинопольского патриархата новое поражение Хованского при Кушликах осенью 1661 года, потеря Гродно, Могилева и Вильны, так что к концу 1661 года эвакуирована вся Литва кроме Быкова.

7) После принятия Царем Паисия Лигарида весной 1662 года без канонической грамоты — бунт в июле 1662 году из-за обезценения медных денег, вследствие жадности и лихоимства Ильи и Данилы Милославских и его племянника Ивана Михайловича.

8) После привоза двух Патриархов в Москву для низложения Никона — разочарование в войне с необходимостью уступить всю казачью страну к западу от Днепра и всю Литву для получения мира с Польшей (Андрусов мир 20 января 1667).

9) Большие пожары в Москве 1668 года жители ее считали наказанием за низложение Никона, как писал польский посол в Варшаву.

10) Вследствие мира с Польшей не только казаки Правобережья уступлены Польше, но и левобережные отдались Турецкому султану. Вследствие измены в 1668 году гетмана Брюховецкого русские потеряли огромные военные материалы и армию, так что по получении этих известий в Москве последовал трехдневный траур, как бывает при величайших несчастиях: Царь даже захворал и 8 дней не выходил.

11) Разочарование Царя в надеждах получить Польскую корону дня себя и для сына. В 1668 году луч надежды блеснул вторично (первый раз в 1656 году) вследствие отречения Польского Короля Иоанна Казимира, но южные не

 

-199-

 

удачи похоронили эту идею. Еще раз блеснула надежда после смерти Цесаревича Алексея в 1673 году до избрания Иоанна Собесского в 1674 году.

12) После примирения личного с Никоном, но без намерения переделать несправедливо сделанное с Никоном, смерть Царицы Марии Ильинишны 3-4 января 1669 года вследствие родов дочери Евдокии, умершей через четыре дня после рождения.

13) Смерть третьего сына, 4-х лет, Симеона в июле 1669 года. Патриарх Иерусалимский Досифей соболезновал Царю в потере Царицы осенью 1669 года в ответ на просьбу Царя о прощении Паисия Лигарида.

14) Потеря наследника престола Царевича Алексея в 1670 году накануне его совершеннолетия, после чего у Царя осталось только два больных сына: Феодор 8-ми лет и Иоанн 4-х лет.

15) Возстание Стеньки Разина (1667-1671) с потерей двух воевод — Ивана Прозоровского и Симеона Львова, и Митрополита Иосифа, и 100 тысяч жителей на Волге.

16) Взятие Каменец-Подольска в 1672 году турками у поляков и заключение с ними мира на условиях платежа дани султану и помощи туркам против России.

17) Широкий рост раскола и осада Соловецкого монастыря с 1667 до 1776 года.

18) Разочарование от казацких возстаний и измен (Выговского в 1658-м, Юрия Хмельницкого в 1660-м и Брюховецкого в 1667 году).

19) Даже Соловьев, неблагосклонный к Никону, говорит, что ничто не было так невыгодно для Царя Алексея, как то, что «разрыв его с Патриархом разделил его внимание как раз тогда, когда иностранные дела требовали всего его внимания и деятельности и сделал невозможным для него отъезд из Москвы». Если бы Царь сохранил свои обязательства к Никону в отношении дел церковных, то он имел бы в Никоне слугу-советника безпримерных способностей и в государственных делах, человека, говорит Пальмер, гения силы воли и характера, не менее одаренного по природе, чем тот богатырь, который был исполнителем проклятия в ближайшем поколении, человека одинаково способного бороться с невежеством своего века, одинаково расположенного к нововведениям, реформе и просвещению, только исходящему от принципов христианской веры, а не принципов материалистических и языческого патриотизма. Достаточно видеть, что Царь мог быть на войне 1654-1656 года и парализовать неблагоприятные следстаия боярского местничества благодаря Никону, который в тылу заведывал всем внутренним управлением, боролся с чумой и снабжал армию.

 

-200-

 

20) Если в течение последних 18 лет своей жизни Царь Алексей Михайлович должен был чувствовать, что он был своим собственным врагом, лишая себя услуг Никона для своего семейства, двора и управления, то особенно он должен был почувствовать, когда оказался на 47-м году жизни на смертном одре. Его наследнику было 15 лет и предстояла боярская опека; ему менее было бы безпокойства, если бы его друг, спасший семью его от чумы в свое время, был бы у власти.

21) Царь Алексей оставил вдовой с тремя малолетними детьми молодую жену, младшую, чем его старшая дочь из всех его детей от перваго брака. Но проклятие Никона, выраженное против Боборыкина, призывавшее безпомощное сиротство, невольно касалось и Царя и теперь пришло. Царь предвидел борьбу двух семей при физической слабости Феодора и явной неспособности Ивана. Если бы был Никон, все прошло бы иначе. И многие были бы на других местах: «Нащокин был бы на царской службе, и Матвеев не был бы в ссылке (V, 904-911). В дополнение несчастий и династия Царя кончилась в 3-м мужском поколении в лице Петра II и можно было вспомоить слова Никона в конце одного заседания суда, сказанные Царю: «Кровь моя и общий грех на твоей голове, Царь».

Петр I назван Пальмером исполнителем проклятия, ибо он содействовал прекращению династии сыноубийством, он же лишил боярство государственного значения, и он свел епископат на подчиненное государству неканоническое положение, лишившее его самостоятельного церковного строительства и приведшее его к положению государственного чиновничества.

 

Никон, охраняя церковную культуру в старой Руси, опережает ее в своем отношении к образованию, с одной стороны, и в возстановлении святоотеческих идей с другой.

 

Никон стоял на почве старой России с унаследованной церковной культурой, лежавшей в основе и государственного строительства в той форме, в которую облекала его теория симфонии властей. Церковный идеал жизни, завершаемый аскетическим идеалом иночества, проникал все отношения, и в этом отношении Никон был продолжателем старой России, которую он стремился делать возможно более святой, развивая и углубляя лишь прежние отношения. Но в одном отношении он безконечно опередил своих современников, и потому то содержание, которое он вливал в прежнее строительство, было иным. Это особенно видно не только на той борьбе, которую он вел против цезарепапизма, во имя святоотеческой постановки соотношения властей, но и на отношении его к образованию.

 

-201-

 

Взгляды Аввакума на образование, на pyccкие обряды, на греческое Православие. Критерии истины у него в русских современных ему формах Православия.

 

В этом отношении Никон не имел того узкого взгляда, которым проникнут типичный представитель старой Руси — Аввакум. Последний просто отрицал науку. «Ты ищешь, — говорит Аввакум Артамону Матвееву, — высшей науки, а я прошу у Христа моего поклонами и слезами, и мне такое общение яко свету со тьмою, или Христу с Велиаром». Узкие представления о святости и недостаток научного образования привели Аввакума к убеждению, что только в русских церковных книгах все сказано богомудро и богодухновенно. Он не допускал ничтожнейших перемен в языке, вроде изменения «в имя» на «во имя». Потому, когда в пятидесятницу 1654 года Никон отменил 12 земных поклонов и установил трехкратное знамение, то это произвело тягостное впечатление на Аввакума, и он так передавал об этом: «Мы (Аввакум, Неронов, Павел Коломенсшй, Даниил) сошедшися задумалися между собой; видим яко зима хощет быти, сердце озябло и ноги задрожали». Резкая брань против Никоновских перемен гремела по Москве, когда бояре вернули Аввакума в 1664 году из ссылки: «Видишь ли, Никонианин, что вы делаете над одной просфорой, кудесите, дыр 300 навертите. Ох, собаки. Переменили предание Св. Отец и 5 просфор вместо 7 возлюбили». Обряд приравнен к догмату, и потому никакое исправление недопустимо. Все русское, принятое на Стоглавом соборе, было на веки канонизировано, а греческие разности обрядовые признаны порчею от турок. Аввакум отвечал на допросе Восточным Патриархам: «У вас православие пестро от нашествия турского Магомета, немощни есте стали и впредь презжайте к нам учиться; у нас благодати Божией самодержство, до Никона отступника в нашей России у благочестивых Князей и Царей было православие чисто и непорочно, и Церковь немятежная и первые наши пастыри, как двумя перстами крестились, так и другим повелевали». «Патриархи. задумались, — разсказывает Аввакум, — и наши что волченки завыли, облевать стали на отцов своих говоря; не смыслили наши святые; не ученые де люди были, чему им верить? Они де грамоты не умели. О, Боже Святый. Како претерпе святых Своих толикая досаждения? Мне бедному горько стало, а делать нечего: побранил их сколько мог и последнее слово рек; чист аз есмь и прах от ног своих отрясаю перед вами».

Аввакум отверг авторитет самой Церкви во имя пристрастия к современным ему формам; такое умонастроение с признанием современной русской формы и обряда критерием для всякой другой формы и об

 

-202-

 

ряда, как единственно правильной, и создавали раскол с его нетерпимостью к малейшему изменению даже в правописании слов. Идея изменяемости и постепенного развития обряда ему была чужда, и для него непонятно было то явление, что обряд мог изменяться, лишь бы мысль, связываемая с обрядом, не была еретической. На этом основании первоначальное единоперстие при перстосложении было правильно, поскольку с ним связывалась мысль о единстве Бога, правильно было и двоеперстие, поскольку с ним связывалась мысль о двух природах во Иисусе Христе, правильно и троеперстие, поскольку с ним связывается мысль о триипостасности Божества. Аввакуму непонятна перемена в обрядах: «Христос живет в Церкви и не дает ей погрешить не то что в догматах, но и малейшей черте канонов и песней». Он отказывается повиноваться мудрейшим в письме к Плещееву, ибо «от них утаил Бог тайны благодати Своей и открыл их младенцам — неученым людям: спасается мир через верных, а не через мудрейших. Мудрейшие отступили, говорят, что блудили Отцы наши в церковных догматах и много времени Церковь была в погружении, а теперь они умудрились исправлять, следовательно, не верят слову Христову о непогрешимости Церкви и являются хулителями Бога и Церкви». Такая точка зрения грозила полным прекращением церковного развития и в корне противоречила тому учению о вещах существенных и несущественных, предоставленных на волю отдельных Церквей, которое развивал Патриарх Паисий в послании к Никону в 1654 году, когда тот обратился к нему с запросом. Аввакум восхваляет святую простоту, противополагая ее суетной мудрости внешней, так как вера потребна ко спасению, а не риторики и грамматики, «чистое сердце, а не философское кичение», под коим разумеются греки и малороссы, которых именует песьими сынами. Приведя примеры, как неученые люди благодаря смиренномудрию и стойкости в вере побеждали ученых, риторов и философов, Аввакум пишет Царю: «и мы, Михайлыч, станем поучатися, как нам умерети и ум вперим Богу всегда, да полезнее нам будет тамо, егда обрящемся со Христом, нежели в риторике славы ища, быти кроме Христа, молю Бога ввечери и утро и полудни еже бы тебе нежелати риторики кичения ради, но искати распятаго Христа». Раскольники таким образом отстаивали тоже не русскую праведность, как таковую, а ее, как носительницу совершенного Православия.

 

-203-

 

Отношение Никона к русским обрядам и чинам до знакомства с приезжими греками, и после.

 

Никон иначе относился к науке и иначе стал смотреть на обряды, еще будучи Патриархом; человек старообрядческой психологии, почитающий обряд как догмат, не разрешил бы служить, да еще в Успенском Соборе, по обоим служебникам, как разрешил Никон Неронову в январе 1657 года, сказав: «обои де хороши — по каким хочешь, по тем и служи». Ведь Никон сам вышел из одного кружка ревнителей благочестия, созданного царским духовником Стефаном для борьбы с разными церковными безпорядками, господствующими пороками и недостатками в жизни народа и духовенства, для наблюдения за правильным выполнением Богослужебного чина; тем самым перед ними всеми встал вопрос о книжном исправлении. Повидимому, и Никон сначала скептически относился к грекам, ибо до нас дошли слова Неронова к Никону: «Да ты же, святитель, иноземцев законоположения хвалишь и обычаи их приемлешь, благоверными и благочестивыми радетелями их нарицаешь, а мы прежде всего у тебя же слыхали, много раз говаривал ты нам: гречане де и малороссы потеряли веpy и крепость, да и добрых нравов у них нет, покой де и честь их прельстили, и своим де грехам работают, а постоянства в них не объявилось и благочестия нимало. А ныне они у тебя и святые люди и законоучители?» (Знаменский. Иоанн Неронов. Пр. Соб. 1869, I). Так и Никон стоял сначала на одной почве в отношении к русским чинам и обрядам, но после, под влиянием приъзжих греков — Патриарха Паисия, бывшего Патриарха Афанасия Пателяра, царского духовника Стефана Вонифатьева, — он переменил отношение к греческим обрядам и решил проводить церковно-обрядовую реформу, в которой инициатива, как показано Каптеревым, была вовсе не его; согласившись ее проводить, он проводил ее с авторитетом Патриарха, с энергией ему свойственной во всяком деле. В оффициальной мотивировке в предисловии к Служебнику 1655 года, однако, говорится о том, что сам Никон, прочитав при занятиях в патриаршей библиотеке акты о введения патриаршества в России, прочел о необходимости согласовать обряды с обрядами Церкви-Матери и воспылал ревностью в их проведении. Нас не занимает специальный вопрос об исправлении книг, сам по себе обширный и требующий особого внимания, но нас он интересует, лишь поскольку он является характеристикой отношений Никона к обряду и церковной наук. Интересно то, что Никон пошел охотно по тому пути проверки книг, который признавал авторитет за древними славянскими и греческими источниками, что он не посмотрел на свою рус

 

-204-

 

скую старину, как на авторитет, не требующий проверки, что он обратил взор на другие Церкви восточные, которые являются частями той же Вселенской Церкви; он вышел таким образом за пределы чисто Московского православия и напомнил о том, что оно есть лишь часть единой Вселенской Церкви, а не вся Церковь. Гордое заявление Суханова, что все благочестие перешло от греков к русским, и что действительный Патриарх, в сущности, — один только Московский, — было ему чуждо; напротив, свет учения он искал на Востоке, и если хотел сделать Москву центром православия — Третьим Римом в этом смысле, что подсказывалось историческим значением Москвы, как единственного в то время независимаго православного царства, — то видел в этом не осуществленный уже факт, а задачу, подлежащую достижению.

 

В каком смысле Никон хотел сделать Москву Третьим Римом.

 

Для этого надо было пересадить самое средоточие науки в Москву, чтобы здесь было все лучшее: не только святыни, перевозившиеся с востока еще ранее, но и школы, и монастыри, и библиотеки, и ученых, и иконопись, и пение, и книги, и типографии, которых на востоке уже не было при турках, и книги печатались в Венеции.*

 

* Со вступлением Никона на патриаршество печатный двор перешел из ведения государственных учреждений в распоряжение Патриарха, и там была развита огромная деятельность по изданию исправленных книг.

 

Таким образом по своему внутреннему содержание Москва стала бы соответствовать и своему внешнему положению столицы единственного Православного Царства, имеющаго во главе и Царя, и Патриарха — опоры всего Православия. Мнение о трех Римах, ведь, перешло и в официальные документы; оно утверждалось и раскольничьими писателями со ссылками на старца Филофея XV века, и связывалось даже с мыслью о близкой кончине мира (у диакона Феодора «Материалы по истории Раскола», VI). Мысль о том, что Москва призвана иметь значение Рима, подготовлена уже всей предшествующей эпохой после Флорентийского Собора. О том, что русское патриаршество призвано встать на место патриаршества древнего Рима толкует и «Известие об учреждении Патриаршества в России», вошедшее в Кормчую, которое вместе с статьей «o Римском отпадении» и «Константиновой грамотой» включается Никоном в состав Кормчей, как оффициально признанная идея. Однако, если у раскольников эта мысль превращалась в идею о том, что Москва уже достигла этого, то у Никона она является идеей, подлежащей осуществлению. Мы видим, что у Никона церковная идея, как и у раскольников, является превалирующей и определяющей направление в развитии государства, но сред

 

-205-

 

ства для этого у Никона более широки. У Никона нет национального самопревознесения и Аввакумовского сознания, что русским нечему болеe учиться. Наука в этом призывается играть большую роль, и уважение к ней Никона, в противоположность Аввакуму, видно уже из его библиотеки, им составленной.

 

Отношение Никона к науке. Его библютека.

 

В этой библютек первое место принадлежит святоотеческим творениям. Из этой библиотеки мы узнаем и те источники, которыми питался Никон, когда составляль «Раззорение». Его учение об отношениях власти государственной и церковной так сильно пропитано учением Златоуста; его учение о защите Церковью своих прав, проведенное им в жизнь, так напоминает борьбу Феодора Студита со ссылками на Папу Григория Двоеслова и Иоанна Дамаскина, а его учение о смирении вдохновлялось творениями Аввы Дорофея. Такое наше заключение подтверждается и одной росписью книг, взятых Никоном из Иверского монастыря в Воскресенский, когда он там жил. Вот эта роспись, отмеченная в V томе Русской Исторической библиотеки за №255: «Роспись Пречистой Богородицы Иверскаго монастыря образам Божиим и книгам и сосудам серебряным и иным вещам, что из Иверскаго монастыря бывший Патриарх Никон взял в прошлых годах к себе в Воскресенский и Крестный монастыри. Книги Феодора Студита в кожаном переплете, книги Григория Солунскаго, книги Сенадин письменный, книги Иоанна Дамаскина, книги Иоанна Златоуста о священстве, печать Киевская оболочена кожею красною. Книга Беседы и Толкований Иоанна Златоуста, 10 книг Аввы Дорофея, книги Апостол, Книга Октоих». Но еще в бытность Патриархом Никон составил личную библиотеку, в которую входило до 1300 томов. В нее входили и священные, и светские книги. Среди первых, кроме рукописных книг канонического содержания, были сочинения знаменитых Отцов Церкви, изданные в западных типографиях на греческом и латинском языках (Дионисий Ареопагит, Юстин Философ, Григорий Чудотворец, Климент Александрийский, Кирилл Иерусалимский, Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Григорий Нисский, Кирилл Александрийский и др.), церковно-исторические книги на греческом и латинском языках (акты Соборов Вселенских и Поместных, История Евсевия Кессарийского, Никифора Каллиста, История Флорентийского Собора и пр.). Среди книг светских были Плутарх, Демосфен, Геродот, Страбон, Аристотель, Византийские хроники; с востока привезено было 498 рукописей из разных монастырей. (Из перечней Домовой Казны перечислено у Иконникова «Новые Труды и материалы о Патриархе Никоне». Киевские Университетские

 

-206-

 

Известия, 1888 г., №6). Вместе с этими книгами были книги по физике, географии, грамматике, логике, космографии, разные лексиконы, карты. Никон сознавал важность библиотеки. В имевшейся у него Космографии объяснены системы Птолемея и Коперника, между тем как еще после Петра многие считали последнего богохульником, имелись описания Европейских государств, Азии, Африки и Америки, сказания иностранцев о России. Пекарский полагает, что до Никона соборное деяние 1593 года об учреждении патриаршества в России не было переведено на славянский язык. Митрополит Макарий (XII, 280) говорит о Никоне: «Никон сам не зная в детстве другой школы, кроме первоначальной, не обучался другим языкам и наукам, кроме славянской грамоты и письма, но при своем светлом уме он понимал значение наук и научного образования и потребность знания для русских греческого языка».

 

Любознательность Никона. Его деятельность по устройству монастырей и деятельного монашества.

 

Арсений Грек, заведовавший Никоновской библиотекой, говорил, что Никон знал немного греческий язык, который изучал, по словам Павла Алеппского (II, 36), в бытность Патриархом, но что он всегда держал при себе людей, знающих греческий язык. Сам Никон изучал, будучи Патриархом, докторскую книгу — перевод, сделанный Епифанием Славенецким в мае 1657 года за 10 рублей, полученных им по Расходной книге Патриаршаго Казенного Приказа, — и по этой докторской книге впоследствии Никон составлял лекарства и лечил в ссылке в Ферапонтовом монастыре. Припомним, что в Воскресенском монастыре, незадолго до суда, он заказал в Иверском монастыре себе сделать перевод Польской Истории. Никон был очень любознателен, никогда не упорствовал в раз принятом им мнении, когда убеждался в его ошибочности. Так мы можем вспомнить, что он признал, что совершал действия Вайи в бытность Новгородским митрополитом по ошибке, ибо это надлежит делать только Патриарху; он нисколько не возражал, когда ему указывали, что повторение хиротонии при поставлении в Патриархи недопустимо, что достаточно хиротесии, — но только ссылался на обычай, не им заведенный. О себе самом он говорит в «Раззорении», что он всегда нетерпелив, что «он мало учен, невежествен, только всегда желал учиться и исправить то, что он сделал неправильно». Так он говорил о своей второй епископской хиротонии, о своем участии в качестве митрополита в церемонии в неделю Вайи. Про подпись свою под Уложением он не говорил, что сделал по неведению, а что был подавлен авторитетом Патриарха, что вполне естественно при централизации

 

-207-

 

церковного управления, явившейся в результате исторических условий. Никон шел далеко впереди своих предшественников. Еще митрополитом он заводит в Хутынском монастыре типографию, в Москве он устраивает училище с древними языками, приближает к себе южнорусских ученых грекове; когда он строит Иверский монастырь, он переводит туда из Белоруссии Оршанского Кутеинского монастыря типографию вмест со старцами; одни из них напечатали несколько книг с гравюрами на дереве своей работы; некоторые переводили на русский язык литовско-польские хроники и другие книги (Историч. библ. V, № 205, 278, 279, 283, 284). Некоторые из них работали в переплетной мастерской (№ 274, 275, 289); здесь производилась и резьба по дереву (№ 162, 172), о чем свидетельствует кивот на перенесенную с Афона чудотворную икону Иверской Божией Матери и алтарик для отдельных и сборных икон на паперти Иверского монастыря; здесь процветало и изразцовое дело (8, 62, 82, 121 ст. 2, 331, 342, 356, 363, 364, 366, 431), приложенное Никоном в широких размерах к внешнему и внутреннему украшению новоустроенного в Воскресенском монастыре храма по Иерусалимскому образцу. Памятником усердия и вкуса Никона и русского зодчества XVII века является собор Иверского монастыря, построенный подмастерьем каменных дел Аверкеем Матвеевым при надзоре пристава Андрея Токмачева.

 

Увлечение Никона всем греческим в начале патриаршества и нападки на него старообрядцев.

 

Никон, правда, не ограничился исправлением русских церковных обрядов и чинов по греческим, но в увлечении всем греческим пошел дальше. Каптерев пишет: «Он переносит к нам греческие амвоны, архиерейские посохи, клобуки, мантии, греческие церковные напевы, принимает греческих живописцев, мастеров серебряного дела, строит по образцу греческих монастырей. Слушает во всем греков, отдавая предпочтение греческому авторитету перед вековой русской стариной. Это его приводило к столкновению с почитателями русской старины, и идейное и личное. До патриаршества Никон, как мы говорили, принадлежал к числу членов кружка ревнителей благочестия, во главе которого был царский духовник Вонифатьев. Они имели большое влияние даже при размещении епископских кафедр; они же прочили в патриархи Вонифатьева, но за его отказом остановились на Никоне». Когда Никон приступил к реформам по греческому образцу, то он отвернулся от них, перестал с ними советоваться и вызвал сетования и Аввакума, и Неронова. Первый говорил: «егда поставили Патриархом его, так друзей не стал и в

 

 

 

Comments are closed.