browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

Свидетельства современников. Отдельные записи, выдержки.

Posted by on 11.03.2012

Герб Патриарха Никона

1. Запрещение патриархом Никоном фряжских икон. Извлечение из сочинения «Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века…». XVII в.

 

«Когда престол был покрыт, патриарх Никон вышел и поднялся на амвон, а мы и прочие служащие разместились вокруг него. Мало ему было этой продолжительной службы и стояния на ногах до наступившей уже вечерней поры, но вот диаконы открыли перед ним Сборник отеческих бесед, по которому он стал читать положенную на этот день беседу об иконах. Он читал не только медленно, но еще со многими поучениями и пояснениями, причем царь и все присутствующие мужчины, женщины и дети стояли все время с открытыми головами при [С. 135] таком сильном холоде, соблюдая полное спокойствие, молчание и тишину. Во время проповеди Никон велел принести иконы старые и новые, кои некоторые из московских иконописцев стали рисовать по образцам картин франкских и польских. Так как этот патриарх отличается чрезмерною крутостью нрава и приверженностью к греческим обрядам, то он послал своих людей собрать и доставить к нему все подобные иконы, в каком бы доме ни находили их, даже из домов государственных сановников, что и было исполнено. Это случилось летом пред появлением моровой язвы. Никон выколол глаза у этих образов, после чего стрельцы, исполнявшие обязанность царских глашатаев, носили их по городу, крича: «Кто отныне будет писать иконы по этому образцу, того постигнет примерное наказание». Это происходило в отсутствие царя… <…>

Так как все московиты отличаются большою привязанностью и любовью к иконам, то они не смотрят ни на красоту изображения, ни на искусство живописца, но все иконы, красивые и некрасивые, для них одинаковы: они всегда их почитают и поклоняются им, даже если икона представляет набросок на бумаге или детский рисунок. <…> [С. 136]

В этот день патриарху представился удобный случай для беседы в присутствии царя, и он много говорил о том, что такая живопись, какова на этих образах, недозволительна. При этом он сослался на свидетельство нашего владыки патриарха [Макария Антиохийского — ред.] и в доказательство незаконности новой живописи указывал на то, что она подобна изображениям франков. Патриархи предали анафеме и отлучили от церкви и тех, кто станет изготовлять подобные образа, и тех, кто будет держать их у себя. Никон брал эти образа правою рукою один за другим, показывал народу и бросал их на железные плиты пола, так что они разбивались, и приказал их сжечь. Царь стоял близ нас с открытою головой, с видом кротким, в молчании внимая проповеди. Будучи человеком очень набожным и богобоязненным, он тихим голосом стал просить патриарха, говоря: «Нет, отче, не сожигай их, но пусть их зароют в землю». Так и было сделано.

Никон, поднимая правою рукой икону, всякий раз при этом восклицал: «Эта икона из дома вельможи такого-то, сына такого-то», т. е. царских сановников. Целью его было пристыдить их, так чтобы остальной народ, видя это, принял себе в предостережение. После того Никон стал говорить о крестном знамении, ибо русские не крестятся подобно нам сложенными тремя пальцами, но складывают их подобно как архиерей, когда он благословляет. При этом Никон также сослался на свидетельство нашего владыки патриарха. Об этом предмете наш учитель еще раньше говорил Никону, что такое крестное знамение недозволительно; и теперь всенародно чрез переводчика сказал следующее: «В Антиохии, а не в ином месте, верующие во Христа (впервые) были наименованы христианами. Оттуда распространились обряды. Ни в Александрии, ни в Константинополе, ни в Иерусалиме, ни на Синае, ни на Афоне, ни даже в Валахии и Молдавии, ни в земле казаков никто так не крестится, но всеми тремя пальцами вместе…» [С. 137] <…>

Затем лица, несшие иконы, пошли перед царем при звоне всех колоколов. Мы же вернулись в алтарь и сняли свои облачения. Патриархи простились друг с другом, и мы в санях возвратились в свой монастырь, пораженные и изумленные выносливостью и усердием, присущими этому народу от царя до малых детей, ибо мы вошли в церковь, после того как часы пробили три, а вышли только в десятом часу; таким образом, мы простояли с ними на ногах целые семь часов на железном полу, при сильном холоде и пронизывающей сырости. Но мы почерпали себе отраду в том, что видели у этого народа. Мало было патриарху продолжительной службы и длинного синаксария[1]: он еще прибавил в конце проповедь и многие поучения. Бог да даст ему чувство меры! Он не пожалел царя, ни даже нежных детей.

Я хотел бы знать, что бы у нас сказали и стали ли бы так терпеть… Но нет сомнения, что Творец (да будет прославлено имя Его!) даровал русским царство, которого они достойны и которое им приличествует, за то, что все заботы их духовные, а не телесные. Таковы все они. [С. 138]

Царь и патриарх прислали нам кушанья, но только что мы сели за стол, полумертвые от усталости и пораженные изумлением, как ударили к вечерне… [С. 139]»

Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. В 5 вып. Вып. 3 (Москва). Кн. IX. Глава III. — М., 1898. С. 135—139.

 

2. Ссора царя Алексея Михайловича с патриархом Никоном. Извлечение из донесения шведских дипломатов. 9 августа 1658

«Тогда дело с патриархом дошло до того, что простые люди, долго бывшие недовольными его действиями, написали царю прошение, в котором называли патриарха еретиком, содомитом и возмутителем спокойствия, исказившим религию, древние церковные одежды и обряды, и скорбно просили нового патриарха, благочестивого и истинного христианина.

Но поскольку никто не решался передать прошение, то его положили в такое место, где оно попало в руки патриарха, который впал в сильный гнев и пришел к царю, требуя тотчас сыскать авторов, используя пытки и прочие подобные средства. Царь, напротив, сказал, что в этом деле надо разобраться, но подойти к нему со всей осторожностью, чтобы не вызвать бунта. Патриарх, будучи этим недоволен, тотчас собрался и отправился из Москвы. Царь попытался через князя Трубецкого и еще одного знатного господина отговорить его, но поскольку это не помогло, то он послал несколько сот стрельцов привезти его обратно и содержать под стражей, в то время как московское духовенство обязали расследовать это дело. Никто не верил, что он легко отделается, ибо вся страна ненавидела его. А если бы кто-то попытался обелить его, это вызвало бы, Бог его знает, недовольство или мятеж. Так говорили все. В Новгороде я записал со слов одного верного человека, что там произошло чудо, случившееся под Псковом, где три дня подряд земля покрывалась кровью, а ночью в церквах горел свет и появлялись два неизвестных человека, которые ни с кем не желали разговаривать, а ходили через моря и озера, и повсюду».

3. Никон, патриарх. Извлечение из «Путешествия в Московию барона Августина Майерберга…». Начало 1660-х гг.

«Было время, когда патриарх Никон, которого царь любил больше всех их [на стр. 169—170 Мейерберг говорит о Ф. М. Ртищеве, Б. М. Хитрово, Ю. И. Ромодановском — ред.], казался у него всемогущим, но, свергнутый силою постигшей его судьбы придворных, уже шесть лет скрывается в построенном им монастыре, бросив всякую надежду на свое возвышение при дворе, но возвышаясь благород-[C. 170]ством духа. Этот монастырь называется (Новым) Иерусалимом и находится в 40 верстах от Москвы и только в 300 шагах от прежней обители. О падении Никона разные лица говорят различно. Вернее приписывают его тому, что Никон очень уж много давал воли своему, жадному до новизны, уму, почему и впутал своим опрометчивым советом в Шведскую войну Московию, уже замешанную, по его же настоянию, в Польскую. Притом, для разогнания москвитянского невежества открыл еще в Москве училища латинского и греческого языков, удалил из церквей висевшие на стене против алтаря св. образа, принадлежавшие частным лицам, чтобы не сказывалось неприличное пренебрежение алтарю, когда молельщики станут класть по обыкновению земные поклоны сим образам. Оба пола подняли также сильный шум на установление, в видах опрятности, весьма частых омовений, по турецкому обряду, чем Никон умножил довольно явные доказательства затеянного им новшества в религиозных догматах для подозрительных московских умов, державшихся упорно старинного обычая. За все это все возненавидели Никона, и с общего желания требовали его ссылки. Он не нашел никакой защиты в расположении к себе Алексея, сердце которого давно уже понемногу отдаляли от патриарха, заронив неприязнь в него, жена царя и тесть, ненавидевшие Никона по особенным причинам. Те придворные любимцы и прочие первые сановники так ocетили со всех сторон доброго Алексея, что никому нельзя было добиться доступа к нему. А сами эти господа либо совсем скрывают от него вопли угнетенных, крайние нужды государства, несчастные случаи с войском, либо же представляют их ему в таком виде, какой выгоден для их намерений. [С. 171]

Мейерберг А. Путешествие в Московию барона Августина Майерберга… — М., 1874. С. 170—171.

Орфография текста приведена в соответствие с нормами современного правописания. Текст публикуется без примечаний.

Документы: Денежная реформа 1654—1663 гг. Извлечение из сочинения А. Мейерберга «Путешествие в Московию…». XVII в.

Прием посланников римского императора Леопольда I русским царем Алексеем Михайловичем. 24 апреля 1662. Рисунок и извлечение из сочинения А. Мейерберга «Путешествие в Московию…». XVII в.

Статьи: Колокола в церковной жизни русских XVII века. Извлечение из труда Л. П. Рущинского «Религиозный быт русских по сведениям иностранных писателей XVI и XVII веков». 1871

Выезд царя Алексея Михайловича в церковь в день именин. Рисунок из Альбома Мейерберга. XVII в.

Никон в архиерейском облачении. Рисунок из «Альбома Мейерберга». Начало 1660-х гг.

 

4. Патриарх Никон в Новоиерусалимском монастыре. 1665. Извлечение из дневника Н. Витсена «Путешествие в Московию». 1664—1665

 

5 мая. [1665 г.]

«Убедившись в том, что на нашу просьбу идти куда-нибудь нам отказывают — либо прямо, либо с увертками, — я дерзнул тайком предпринять поездку в Новый Иерусалим, который строит патриарх.

Вместе со мной был Еремиас ван Тройен[1]. Мы выехали после полудня, а чтобы избежать подозрений, отправили багаж, ружье и все прочее вперед за ворота. Две даровые подводы, также корм и постоялый двор нам предоставили в пути патриаршие монахи. Вечером, в темноте, мы прибыли к большому монастырскому дому в Чертово. Там мы поели, переменили лошадей и в ту же ночь доехали до монастырской деревни Нахабино. Проспав два часа, встали и утром в 7 часов приехали в Иерусалим.

6 мая. [1665 г.]

Земли здесь кругом хорошо обработаны и густо заселены. Монастырь стоит в 10 милях от Москвы. Ночью в пути мы слышали, как жутко выли волки; они были очень близко от нас; на утренней заре мы видели лисиц и слышали пение многих птиц. [C. 177]

Монастырь, который они называют Иерусалимом[2], издали похож на русскую крепость. Имеет 10—12 башен[3], или брустверов; расположен довольно близко от быстро текущей реки [Истры], которая теперь [с помощью искусственного канала] полностью его окружает. Вокруг вся земля разрыта и временно покрыта бревнами, рвы сухие. У ворот стоит довольно высокая деревянная башня, по их обычаю, искусно украшенная резьбой; в ней висят часы с боем; на возвышении[4] стоят 5—6 пушек и висит оружие караульных стрельцов, их десять; царь прислал тридцать, но двадцать отослали обратно. Перед воротами монастыря большой двор, где находится гостевой дом, куда Его Преосвященство помещает тех, кто его посещает или приезжает сюда — не монахов. Там же рядом находятся кузницы, литейная для отливки колоколов, кирпичный завод, конюшни, малярии, лавки, каменотески, а также жилища для рабочих. В этот передний двор проходят через большие ворота.

Когда мы приехали, нас принял один из его юнкеров[5] и секретарь Дионисий Иванович, он родом из Риги, был в Польше пленным, а теперь перекрещен. Нас повели в упомянутый дом для гостей, где сразу накрыли стол и застлали скамьи ковриками. Когда настало время Его Преосвященству вернуться с молитвы, мы приготовились явиться и бить перед ним челом. Привели в порядок привезенные дары, чтобы показать ему. Стрельцы держали их, стоя рядом с нами. Это были: пуд жидкого масла, т. е. 40 фунтов, 5 голов сахара, 2—3 пакета с пряностями, мешочек с семенами и большой ящик, который мы оставили на повозке и так ему показали, он был полон луковицами, цветами, рассадой, кустами роз и ягод. Нельзя пренебрегать подарками для высоких лиц, особенно если имеется к ним просьба либо хотят их посетить или прийти к ним в гости. Итак, мы стояли со всем этим добром в открытую у крыльца, ожидая его. Когда он приблизился, мы все трое очень почтительно били перед ним челом, а встав, предложили ему свои подарки, которые он охотно принял и, рассматривая, очень нас благодарил. На его крыльце стоял большой белый камень. На него он сел, чтобы беседовать с нами, а мы стояли [С. 178] перед ним под открытым небом с обнаженными головами. Он расспрашивал нас о многом, о ходе нашей войны [с Англией] и о том, как отпускают нашего посла; когда мы ответили: «Плохо», он сказал: «Вот теперь так и идут дела, когда меня там нет и они лишены моих благословений, всех они делают своими врагами, включая татар. Когда я еще находился в Москве, всегда меня обвиняли в подобных неудачах; но кто же теперь виноват?» После этого он стал расспрашивать нас о положении большинства государств в мире.

Надо знать, что этот патриарх, вызвав немилость царя, самовольно ушел со службы, забрал свой священный посох и тайком уехал из Москвы. Теперь он живет далеко от Москвы в добровольной ссылке. Обо всем этом слишком долго рассказывать. Но ввиду того, что Никон такое священное и высокое лицо, царь не может или не хочет его наказать и пока оставляет ему все церковные доходы.

Поговорив с нами, он пошел наверх, где снял свое одеяние: шапку с крестом из жемчуга, ценный посох и парчовую полосатую ризу; надел подобное же, но более простое. На груди его висела серебряная позолоченная коробочка[6], на одной ее стороне изображен Христос на кресте; в ней он хранит знак своего сана.

Когда он шел из своей церкви, его сопровождало много попов и монахов; на всех были греческие клобуки[7], как и у него самого, все были в черном. Каждый, мимо кого он проходил, бил головой о землю до тех пор, пока он не прошел. Многие подавали челобития, т. е. прошения; некоторые он велел принять, другие — отклонить.

Вернувшись, он продолжал с нами беседу. Велел подарить нам пять жбанов, т. е. ведер, живой рыбы, в большинстве мне неизвестной. Сказал, что хочет прислать нам своего повара, чтобы приготовить рыбу по нашему обычаю. «Этому новичку, — сказал он, указывая на меня, — наверно, еще не нравится наша пища». Ему наговорили, что я купец, только что приехавший; я же так нарядился, чтобы быть неузнанным[8]. На слова Никона я поклонился и сказал, что все, что Его Святейшество велит сделать, будет мне приятно. [С. 179]

Потом Никон просил нас посадить привезенные семена и рассаду; это и началось. Я тоже принялся за работу при нем, да он и сам участвовал в посадке и высказывал одобрение. Их неумелость и незнание были нам смешны; мы столько наговорили им о пользе этих семян и растений, что редька и петрушка получили лучшие места. Его сад был плохо ухожен, и земля неумело подготовлена, с таким незнанием дела, вряд ли лучше, чем у местных жителей; его садовники знали не больше, поэтому мы казались мудрыми земледельцами, распоряжались и повелевали в присутствии патриарха.

После этого мы пошли в упомянутый гостевой дом вне монастыря и сели за накрытый стол. Перекрещенные угощали нас. Мы ели из серебряных тарелок; на стол поставили 3—4 алебастровых кувшина. Перед нами ставили одно за другим 10—11 блюд, все из рыбы и деликатно приготовленные, некоторые по-польски. Мы пили хорошее пиво и, по обычаю монастыря, ели ржаной хлеб. Так как была среда — их постный день, то на столе не появилось ничего молочного.

После обеда мы осматривали церковь и колокольню, которые он [патриарх] строит по образцу церкви в Иерусалиме, над гробницей Христа. Все в тех же размерах и так же расположены, но колокольня здесь выше[9]. В прошлом году здесь работали 1500 человек; кроме мастера, каждый получает по 6 стейверов в день, и это продолжается уже 7 лет. Считаю, что размер [церкви] несколько больше половины нашей ратуши в Амстердаме. Нет нужды рассказывать много о сооружении: я ссылаюсь на книги и журналы, где описывается храм в Иерусалиме; это — то же самое. Низ построен из белого мягкого камня, а верх из обожженного красного кирпича; белый камень обтесывают, и на него кладут кирпичи.

Церковь, кроме одного этажа, уже построена, а колокольня совсем готова. Многие часовни уже освящены, и в них нас не пустили; неосвященные открыты для всех. Гробницу Христа, хотя уже освященную, я все же видел через щели[10]. Вокруг гробницы стоят 12 колонн; это большая часовня в середине церкви. Но если в Иерусалиме ангелы сидят перед гробницей у опрокинутого могильного камня, то здесь они нарисованы на стене, а надгробный камень лежит на [С. 180] полу. Позади стоят 4 высоких столба, которые будут поддерживать мощный свод[11]. Вокруг, а также и под землей уже построены часовни: одна в память пленения Христа, другая — в память Иоанна [Крестителя], третья часовня — Благовещения, всего часовен 14—15 или больше. Я не дал их описания, потому что о них можно прочитать.

Одна часовня, по названию Голгофа, стоит высоко, к ней можно подняться и снаружи; она уже освящена и очень почитается ими. Нам разрешили осмотреть ее через дверь. Но когда монах, который нас сюда привел, ушел за чем-то и мы стояли одни перед дверью, я вошел внутрь часовни, а сопровождавшего меня купца оставил караулить. Осмотрел все: алтарь, иконы, резные фигуры, книги и т. д., даже вошел и в святая святых [алтарь] как бы сказать, т. е. в то место, где попы ведут службу, куда и русским, кроме священников, не разрешено входить. Этого никогда во всей Московии не случалось; это и очень опасно, да, некоторые, кто делал подобное, были вынуждены пройти перекрещение. Однако любопытство и хорошая выпивка подзадорили меня. Когда поп возвращался, меня предупредили, и я отступил. Он открыл царские врата, чтобы мы увидели то, что я уже видел. Изображение Христа на кресте, искусно вырезанное из кипарисового дерева, висело над алтарем. Крест сделан такого же размера, как и найденный крест Христа. На двери алтаря нарисован император Константин со своей женой, которая нашла крест[12].

Колокольня по форме и размерам такая же, как Ивана [Великого] в Москве, а по высоте — почти как наша башня Яна Роденпорта в Амстердаме[13], два красивых колокола висят внутри: на верхнем вылиты святые всего года; говорят, что в них влито много золота, на нижнем — Царь, его жена, сын и патриарх. Недалеко от Нового Иерусалима будет построена церковь под землей, под названием «Обретение Креста», и еще одна, подобная ей.

На это строительство понадобится еще 3—4 года. Но что я могу сказать? Русские строят и отделывают, мастера — поляки, а распоряжаются немцы. Но работа ведется очень небрежно. Известь не приготовляют как требуется, кирпич [С. 181] обожжен слишком мягко и рассыплется еще до окончания строительства; ничего не покрывают и не берегут [от непогоды]; все рамы и даже столбы, да и целые стены обваливаются, поломаны и портятся. Я советовал им все покрывать досками, лучше приготовлять известь, иначе не будет прочной работы. То, что в Иерусалиме из мрамора, здесь из камня и кирпича. Каждую зиму недостроенное здание теряет 1—2 фута, что можно было бы предотвратить, если бы работу прикрывали. Коротко говоря — русские гораздо лучше умеют использовать дерево, чем строить каменные здания. Часть здания, уже готовая, покрыта землей, а она ведь пропускает влагу. Жалко видеть, как столь ценную работу, красу и гордость России, так запускают.

Кроме этой строящейся церкви, внутри монастыря имеется еще деревянная церковь, а вокруг нее кельи для монахов. Когда входишь в ворота, то на левой стороне стоит большой замок, или скорее дом. Это жилище самого патриарха. Рядом с ним небольшой сад, впереди — караульная сторожка, а позади, на валу, церквушка. Кругом склады для извести и кирпича, нужные для строительства. Стены вокруг монастыря, размер которого примерно с наш Дам[14], из дерева, с 8—10 деревянными бастионами, но они сплошь закрытые, без бойниц; это для того, чтобы монахи через них не поднимали водку; они [бастионы] не пропорциональны и не на одинаковом расстоянии друг от друга.

Ежедневно в хорошую погоду патриарх, вместе со всеми своими монахами, приходит по два-три раза в день помогать строить. Позади, напротив передних ворот, стоят еще одни маленькие ворота. За ними, у вала, стоит большое колесо, которое вращается водой и колотит лопастями белье при стирке.

После полудня мы отправились гулять с ним самим [патриархом]. Он очень прост в обхождении и любознателен. Спрашивал нас и особенно меня о многом, в том числе: так ли красиво в нашей стране, как здесь? Велел для нас звонить в большой колокол и шутя спросил, такие ли в Амстердаме колокола? Привел нас на свою пасеку. «Вы, немцы[15], — сказал он, — хорошо умеете считать, высчитайте-ка, сколько пчел в моих ульях?» [С. 182]

У этого человека нехорошие манеры, он опрометчив и тороплив, привык часто делать некрасивые жесты, опираясь на свой крест [крест на посохе]. Он крепкого телосложения, довольно высокого роста, у него красное и прыщавое лицо, ему 64 года. Любит испанское вино[16]. Кстати или нет, часто повторяет слова: «Наши добрые дела». Он редко болеет, но перед грозой или ливнем чувствует себя вялым, а во время бури или дождя ему лучше. С тех пор как он уехал из Москвы, теперь уже 7—8 лет назад, его головы не касались ни гребенка, ни ножницы. Голова у него как у медузы, вся в густых, тяжелых космах, так же и борода.

Затем он привел нас в свой скит, куда очень редко кто попадает. Это каменный домик, в нем 16 комнаток, среди них две молельни. Мы все осмотрели. У него там и комната для научных занятий; но кроме русских и славянских книг, других я не видел. Лестницы очень узкие, похоже на лабиринт. Наверху площадка с часовенкой, похожей на беседку. Снаружи она белая, на вид как садовый домик у нас. «Пустынь» [скит] Никона лежит на островке, окружена водой[17]. По примеру Христа Никон уединяется здесь на <…> дней раз в году[18].

Вне этого монастыря, называемого Иерусалимом, вокруг него, размечены местечки на таком же расстоянии, как они в действительности находятся в Иерусалиме: Вифлеем, Кана, гора Олифетум, сад Гефсиманский и т. д. На некоторых [здесь] стоит только крест, на других — часовня, хотя там [в Иерусалиме] — деревни и деревушки. Здесь же вне монастыря еще пять-шесть больших рыбных прудов.

7 мая. [1665 г.]

На следующий день утром он пригласил нас послушать его певчих и посмотреть богослужение. В назначенный час мы опять поджидали его в монастыре, и, когда он шел в церковь, мы появились перед ним и били челом. Здесь принято являться с низким поклоном каждое утро перед тем великим, к кому имеешь дело или просьбу. Он сразу велел привести нас в церковный портал, откуда мы могли видеть церковные церемонии и слушать пение, которое он приказал [С. 183] исполнить специально для нас. Как велено, так и сделано. Мы прошли в церковный притвор, и, так как дверь по велению патриарха оставили открытой, мы видели и слышали все. Церковь снизу доверху увешана иконами, алтарь отгорожен иконостасом и имеет три выхода; средний — самый большой, и сюда, как сказано, никому нельзя входить, кроме духовенства. Его используют священники, и то только тогда, когда идет важная служба, как, например, при выносе тела Христа[19]. Великолепные кресты и иконы висят против алтаря на стене. Вся церковь в свечах, также и перед каждой иконой свеча, зажигая которую, монах всякий раз крестится. Против алтаря стоят два аналоя, их переставляют в церкви по надобности, с них священнослужители читают по церковным книгам. Прямо против того же алтаря стоит высокое кресло для патриарха, но теперь он почти все время стоял, как стоят и все другие.

Трудно точно описать богослужение, хотя я и все видел, так как не понимал их языка и не знал значения многих церемоний. То, что видел и мог запомнить, я опишу. Вначале один дьякон читал нараспев много молитв, обращаясь к святым и к Богу. После некоторых слов он останавливался и замолкал; тогда все монахи начинали петь «Господи, помилуй», и это продолжалось, наверное, полчаса. Затем с амвона он молился за всех умерших царей, патриархов, митрополитов и святых русской церкви, а также за нынешнего царя и его семью. При назывании каждого имени все громко нараспев произносили пожелания и литанию[20], одновременно крестясь и делая поклоны. После этого спели «Аллилуйя» и «Кирие Элейсон»[21]. Дьяк продолжал стоять лицом к патриарху с опущенной на грудь головой, он облачен в ризу [стихарь], это кусок ткани, свободно висящий с плеч до земли.

В это время мальчик лет 12, уже монах [послушник], вышел на середину церкви и стал нараспев читать из Евангелия. Два монаха такого же возраста поддерживали эту книгу. Покончив с чтением, они с большой торжественностью отнесли книгу и положили ее на аналой, стоявший в середине церкви. Из книги стал читать упомянутый дьякон, подложив под нее длинную полосу своей ризы [ленту-орарь]. Часто [С. 184] он ошибался при чтении, и тогда патриарх поправлял и его, и мальчика (здесь редко кто умеет хорошо читать), а кто ошибался, тот за каждую ошибку бил челом. Читали одного из праотцев церкви. Затем все вместе долго и хорошо пели. Эти белорусы [украинцы] особенно хорошо понимают музыку. Затем сам патриарх громко читал «Отче наш» и «Верую».

Священник, который пока стоял внутри алтаря, где он по временам выполнял свою роль, вышел оттуда, держа в высоко поднятых руках книгу, думаю, это было Евангелие, за которой несли кадила, большие свечи и кресты; перед этим все кланялись, а патриарх, мне кажется, поцеловал книгу. Затем патриарх открыл Евангелие, которое стал читать священник, стоя перед открытым средним входом в алтарь. Между тем в знак почтения все сняли свои клобуки. После чтения священник с книгой отправился в алтарь; и снова все молились за умерших царей, а также и за настоящего.

После этого священник принял в алтаре причастие и вышел с просфорой на блюде; он нес это блюдо, накрытое драгоценным покрывалом, на голове, а с рук его свисали кадила. За ним другой священник нес в чаше вино. Когда святыню обносили, все кланялись, пока все не унесли обратно в алтарь, где была выполнена остальная часть обряда[22]. Для причастия они употребляют выдержанное красное вино, в которое опускают хлеб, вырезанный треугольными кусочками из целого хлеба. Я видел, как священник много раз благословлял вино с хлебом [просфору], при этом произносил длинную молитву и часто крестился вместе с присутствующими, но так как это происходило внутри алтаря, то я не все мог хорошо увидеть.

Как только церемония и причастие священнослужителей в алтаре закончились, оттуда вышел один и очень торжественно поднес патриарху оставшиеся куски просфоры и вино, а тот дал по кусочку и глотку каждому монаху, и они, осеняя грудь крестом, складывали обе руки так, чтобы ничего не уронить[23].

Затем снова пели и при этом делали много странных причуд с поклонами и скрещиванием рук. Никто не проходит мимо Его Святейшества без очень низкого поклона; все [С. 185] оказывают ему большой почет. Один раз во время этого представления патриарх встал и поцеловал висевшую на стене икону, изображавшую Страшный Суд. Затем в третий раз молились за царей. По большим праздникам патриарх сам служит, и тогда все происходит гораздо великолепнее и церемоний больше, но почти всегда и всюду происходит примерно то же самое, что я рассказал. Когда обносили тело Христа, я слышал, как один монах сказал другому: «Посторонись, сукин сын!»

Когда все это закончилось, началось другое необычное богослужение за упокой души недавно умершего в Москве господина. Это они называют «помянуть усопшего» [панихида]. Молились Богу за него с пением, чтением и поклонами, опять кадили ладаном. Но что самое любопытное: в середине церкви поставили стол, а на нем — свечи и полное блюдо каши [кутьи] из вымоченного, очищенного и толченого ячменя или пшеницы, залитой медом. Это в память покойного, которому как бы предлагают ее, хотя он не ест; когда блюдо с кашей постоит там некоторое время, его уносят в алтарь, где, как я слышал, кашу съедают священники. Помянув покойного, прочитав опять молитвы и получив благословение Его Святейшества, все расходятся. Все это длилось более 2 часов.

Пока мы находились в Новом Иерусалиме, где никто не знал латыни, Его Преосвященство, узнав, что я понимаю латинский язык, предложил мне перевести присланные ему из Иерусалима и находившиеся у него в церкви надписи; он хотел иметь такие же надписи здесь, но переведенные на русский язык, чтобы показать их людям. Я перевел их на голландский язык, кто-то другой — на верхненемецкий, с него на русский. В переводе с голландского языка это звучит так: «С этого изваяния страдающего Христа враги-еретики позорно и с безбожной жестокостью сбросили голову в году MDCXI [1611 г.]. Но и вы так часто дерзко подымали голову против него, вашего Бога и спасителя! Восстановите же вы покорным внешним унижением и искренним внутренним обращением, ради вас самих и ради них [еретиков], поруганную честь Христа, отнятую врагами. Здесь, где прежде [С. 186] господствовали еретические заблуждения, они теперь побеждены, искоренены, как захваченные враги, и повешены трофеи в память победы, прославляя его [Христа] могилу. Мы поклоняемся тому месту, где стояли его ноги».

У этого патриарха были обожженные большие пустые горшки с широким туловом и узким горлом [голосники], их вставляют в стены церкви для звука. Патриарх позволил нарисовать свой портрет, но теперь он не смеет повесить его, боясь клеветы, будто он возводит себя в сан святых. Еще мне сказали, что недавно патриарха обвинили, будто он не молится за царя, и, хотя это неправда, ему очень угрожали, и даже некоторые митрополиты пытались отравить его.

Патриарх расспрашивал меня об альманахах, что они теперь предсказывают, особенно альманах Фурмана, а также спросил, что я думаю о комете. Сказал мне: «Дела царя теперь худые, потому что он лишен моих благословений». Рассказал, что его хотели побить камнями за то, что он велел оказывать иконам поменьше почестей, «и если бы вы что сказали, я был бы еретик». В его Иерусалим русские приходят уже на богомолье.

У него 20—25 человек дворцовых юнкеров. Они должны следить за тем, чтобы рабочие, большинство которых перекрещенные, усердно трудились.

В его монастыре всем запрещено пить водку из-за монахов, которые ее слишком любят и тогда плохо ведут службу. В каменных алтарях видны маленькие сточные отверстия, из них вытекает вода, когда священники, собираясь принять причастие, сперва умывают руки. Когда приходит время для еды, все рабочие кричат: «Христос воскрес — Христос восстал». С этими словами они заканчивают работу. Недавно несколько митрополитов, как нам там рассказали, пытались отравить патриарха.

Было раннее утро, и мы уехали, после того как еще раз отдали поклоны патриарху у его крыльца и поели. Теперь был мясной день, но монахи никогда не едят мяса. Мы ели опять из серебряной посуды. Подали 10—12 блюд; с собственного стола патриарха нам прислали 6—7 блюд из рыбы [С. 187] и молочных продуктов, несомненно, хорошо приготовленных. Это было необычной милостью. Были рыба в сухарях, молоко с яйцами и мукой и т. д. Когда мы уезжали, он [патриарх] подарил нам хлеб, наверное, локтя полтора в диаметре. Мы получили подводы в дорогу, куда сложили наши вещи и питание. По пути мы посетили владельца стеклодувного завода Койета[24]. Вечером мы спали на том же месте, где ночевали по пути сюда. Утром 8 мая еще до рассвета мы попали вовремя в Москву, и никто не узнал, где я был».

Прим: [1] Еремиас ван Тройен (Jeremias van Troijen) — голландский купец, осевший в Москве. Упоминается многими авторами.

[2] Новоиерусалимский монастырь, основанный Никоном в 1656 г., был расположен на холмистом полуострове, образуемом изгибом реки Истры. Получил свое название потому, что главный собор монастыря был копией храма Гроба Господня в Иерусалиме. Позднее здесь похоронили самого Никона.

[3] Монастырь имел восемь башен на углах и изгибах стены, о чем писал Архимандрит Леонид (см.: Арх. Леонид. Историческое описание Ставропигиального Воскресенского Новый Иерусалим именуемого монастыря. — М., 1876. С. 5). Дальше Витсен пишет тоже о «8—10 деревянных бастионах».

[4] Возвышение — по-голландски «kat». В рукописи вместо «kat» написано «loe» — «место», которое здесь совершенно неуместно. Вероятно, это ошибка переписчика. Неясно, как прочитал это место А. М. Ловягин, в интерпретации которого 5—6 металлических орудий стояли внизу, на земле (см.: Ловягин А.М. Николай Витсен из Амстердама у патриарха Никона // Исторический вестник 1899. № 9. С. 874—876).

[5] У патриарха в услужении было 20—25 дворцовых «юнкеров» — молодых служилых дворян.

[6] Это панагия — небольшая икона, носимая епископом на груди как знак его сана.

[7] Клобуки — высокие цилиндрические головные уборы с покрывалом, черного цвета у монахов и епископов, белого — у митрополитов.

[8] Следовательно, Витсен для сохранения инкогнито переоделся купцом, и, видимо, так о нем и доложили Никону. Тогда становится понятной фраза «я купец, только что приехавший». Вероятно, Никон догадался, что все это не совсем так, хотя Витсен и пишет: «Ему наговорили».

[9] Здесь говорится об отличии церкви Никона от храма в Иерусалиме. Под башней подразумевается колокольня с южной стороны церкви. В Иерусалиме колокольня в 1545 г. частично обвалилась и стала одной высоты с куполами.

[10] Часовня Гроба Господня находится в центре ротонды.

[11] Подразумевается, очевидно, центральный купол церкви, который опирался на четыре высоких столба. См.: Русское зодчество XVII в. — М., 1953. Вып. 3. С. 15.

[12] По христианской легенде крест нашла не жена императора Константина, а его мать Елена.

[13] Башня Яна Роденпорта в Амстердаме — башня Ян Роденпоортсторен в Амстердаме, находилась у городских ворот в районе Торенслёйс, разрушена в 1829 г.

[14] Дам — центральная площадь в Амстердаме, на которой стоит ратуша, ныне Королевский дворец.

[15] Немцы — здесь имеются в виду все иностранцы.

[16] Архимандрит Леонид говорит о Никоне намного лучше: «Единственное его питье — это чистая вода» (Арх. Леонид. Историческое описание Ставропигиального Воскресенского Новый Иерусалим именуемого монастыря. — М., 1876. С. 14).

[17] «Пустынь»… окружена водой. — С одной стороны рекой Истрой, а с другой — искусственной речкой Золотушкой.

[18] Пропуск в рукописи. Можно было бы предположить, что изначально здесь было написано «40» (по аналогии с сорока днями, которые Иисус пробыл в пустыне), хотя в сохранившемся рукописном экземпляре это число не читается.

[19] как, например, при выносе тела Христа. — Имеется в виду просфора.

[20] Лития — поминальная молитва.

[21] Кирие Элейсон. — Господи, помилуй!

[22] остальная часть обряда. — Освящение даров и причащение священнослужителей.

[23] Это так называемая раздача антидора — просфоры, которую раздают после литургии тем, кто не причащался.

[24] Вероятно, это был Петер Койет (Peter Coyet). Его стеклодувный завод находился в Духанине, в пяти вестах от Нового Иерусалима и в шестидесяти от Москвы.

Документы: Валдайский Иверский монастырь. 1665. Извлечение из дневника Н. Витсена «Путешествие в Московию». 1664—1665

Мировая художественная культура XVII в. (третья четверть)

Литература XVII в. (третья четверть)

Музыка XVII в. (третья четверть)

История XVII в. (третья четверть)

 

5. Валдайский Иверский монастырь. 1665. Извлечение из дневника Н. Витсена «Путешествие в Московию». 1664—1665

1 июня [1665 г.]

«Проехали около 9 миль, безмерно измучились от жары, комаров, москитов и муравьев. Я же вместе с людьми, которых взял с собою, пошел в Иверский монастырь на [196] Валдае с письмом от Его Преосвященства[1]. Монастырь расположен на середине озера, длина которого 7 верст, ширина — 5, глубина озера во многих местах 70 сажен; на озере 8—10 островков; оно очень богато рыбой. Мы поплыли туда, шесть человек, сидя в лодочке, выдолбленной из одного ствола дерева.

Монастырь довольно большой, в нем 200 монахов во главе с архимандритом. Деревянные валы очень крепкие; там имеется 50-80 металлических пушек, 200 мушкетов, они хорошо обеспечены порохом и другими боеприпасами; в монастыре — красивые каменные здания. 11 лет назад его основал теперешний патриарх; есть здания, построенные еще 150 лет назад. Большая круглая церковь монастыря имеет пять глав, средняя — это часовня, в центре которой висит большое серебряное паникадило. Внутри церкви каменная галерея ведет в часовню, церковные двери из железа.

Меня в церковь пустили, я думаю, благодаря индульгенции патриарха, или же они готовы были взять на себя труд ее снова освятить[2]. Я увидел там большие ценности: все, что там блестит, это из золота; икона Девы Марии[3] увешана драгоценностями на 100 тысяч рейхсталеров [50 тысяч рублей], покрыта золотым окладом; вокруг — иконы апостолов, их головы увенчаны жемчугом; дверцы, которые закрывали икону, были искусно вырезаны и густо позолочены. Алтарь, царские врата и аналой, а также сиденья для Его Царского Величества и Его Преосвященства тоже были искусно вырезаны, с колонками, изваяниями и т.д. Все завешано великолепными позолоченными иконами, не уступающими нашим шедеврам. Над дверями хоров много старинных икон; сверху вокруг идет галерея для певчих, тоже очень красиво выполненная. В часовне стоит гроб с прекрасным балдахином, в нем лежит некий святой Яков[4], который якобы не истлел и будто бы совершил много чудес; гроб в основном из серебра; рядом висит икона в серебряном окладе. Эта церковь снаружи квадратная, а внутри круглая, сводчатая; по каменному «крыльцу» входят сперва в галерею, а затем в церковь, откуда через три двери вход в алтарь, он выступает тремя полукружиями; сюда нас не впустили.[197]

Второе здание в монастыре, имеющее важное значение, это большая трапезная для братии. Этот довольно большой дом построен почти по нашему образцу, с очень красивыми сводами в главном зале и такими же, как у нас, окнами и каменными полами. Там стоял длинный стол, уже накрытый белой скатертью; за него усаживается вся братия — человек 200; в верхнем его конце выступало сиденье для архимандрита. Стояла большая металлическая чаша, ударами по которой оповещают, когда пора есть или пить, когда вставать из-за стола. Посуда для питья и все столовые приборы, очень чистые, стояли все вместе. Примерно в середине комнаты — аналой, с которого во время еды читают вслух. Стены были завешаны персидскими коврами; к трапезной примыкает церквушка; там мы видели несколько очень хорошо нарисованных икон.

Каждый монах имеет свое отдельное жилище; для архимандрита и другого старшего монаха — добротные здания из дерева. Коптильни, пекарни, пивоварни — каждая имеет свое помещение. Воду они провели внутрь монастыря так, что рыба приплывает к самой кухне; странно, что хотя монастырь лежит на острове и окружен водой, однако, как бы глубоко ни рыли в расположении монастыря, до воды не достают.

Среди монахов здесь только двое русских, остальные все перекрещенные: белорусы[5], поляки, литовцы, татары и немцы; из них один, которому больше 100 лет, говорит, что уже больше 50 лет живет в России. В деревне, лежащей на берегу озера, все пленные, перекрещенные. Эту деревню создал тот же патриарх! Всех, кто попадает у него в немилость, переселяют сюда для молотьбы. Здесь я встретил одного перекрещенного силезца, который сказал мне, что находится в родстве с нами, он был на службе в нашей Бразилии[6]. У этих иноземцев совсем другой образ жизни, чем у русских; они очень вежливы и не так суеверны. Когда мы вошли в церковь, они сказали нам: «Мы хорошо знаем, что вы иконам не оказываете почета, как и мы». Те из них, за которыми мы вошли в церковь, не принудили нас к внешнему благочестию, даже не заставили нас снять [198] шляпы, а сказали: «Вот, смотрите все это, и сохраните вашу веру для себя; мы не так настаиваем на внешних обычаях, как наши братья — урожденные русские». Некоторые из них понимали немного по-латыни, но из-за отсутствия практики они почти все позабыли. В обхождении они очень учтивы, лицом более похожи на нас, чем на русских.

Меня ввели к архимандриту, и я вел с ним долгую беседу; он спрашивал меня о многом, но ввиду того, что у них никогда не бывает общения с иноземцами, нет книг и они еще в юности были вывезены из своих стран, они не осведомлены о многих известных вещах: так, они спрашивали меня, есть ли в Амстердаме король, как далеко наша страна, что там делают, есть ли хлеб, сахар и пряности, что за страны Англия, Франция, и т.д. Я сделал грубый набросок карты нескольких стран, в том числе и их страны. Они спрашивали о знатных людях нашей страны, кто правит, как мы там живем, не сплошные ли у нас болота, и т.п. Удивились, как это я так быстро сделал на бумаге набросок карты; я ответил, что у нас этому обучают с детства и, кроме того, мы учим разные языки. Они записали наши имена; до нас иноземцы были здесь один раз, мы были вторыми.

В доме игумена — второго лица в монастыре — нас угостили прекрасной рыбой, овощами, напоили хорошим красным вином и пивом; подали 10—12 блюд, все приготовлено по-польски. Последним блюдом была жареная курица, которую приготовили в нашу честь. Обычно у них на кухне никогда не появляется мясо, и мы должны были остатки взять с собой. Когда мы уходили, они подарили нам большую бочку окуней, у нас ее стоимость, наверно, более 5—6 рейхсталеров, большой монастырский хлеб и медный кувшин с пивом, содержащий, наверное, четверть бочки. Пиво мы подарили крестьянам, хлеб съела лошадь.

В тот же вечер, проехав 6 миль, мы устроили ночной лагерь около деревни Крестцы, названной так из-за множества там крестов. Шла уже вечерня, когда я уехал из монастыря, посла догнал еще до ночного лагеря.»

Николаас Витсен. Путешествие в Московию. – СПб. Symposium. 1996. С. 195-198.

[1] с письмом от Его Преосвященства – от патриарха Никона.

[2] По церковной традиции после посещения русского храма неправославным лицом он считался оскверненным, и его следовало заново осветить, но встречались и исключения.

[3] Икона Богоматери Иверской, в честь которой был заложен монастырь на Валдае.

[4] Имеется в виду рака с останками святого Иакова Боровического, чьи мощи были перенесены по распоряжению Никона из города Боровичи в монастырь.

[5] Среди белорусов были и католики.

[6] Северо-восточная часть Бразилии в XVII в. была колонией Нидерландов. В 1654 г. их вытеснили португальцы, и в 1661 г. Нидерланды официально отказались от Бразилии в пользу Португалии.

 

Письмо патриарха Никона царю Алексею Михайловичу. 1669

 

«Приходил ко мне, богомольцу вашему Стефан Наумов, и говорил мне вашим государским словом, что велели ему, по вашему государскому указу, с великим прошением молить и просить о умирении, чтобы я богомолец ваш, тебе, великому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу, всея великой и малой и белой России самодержцу, подал благословение и прощениe, а ты, государь, богомольца своего милостию своею, по своему государскому рассмотрению, пожалеешь; и я смиренный тебя, великого государя, царя и великого князя Алексия Михайловича, и благоверную государыню, царицу и великую княгиню Марию Ильиничну, благороднейших царевичей, и благородных царевен благословляю и прощаю; а когда ваши царские очи увижу, и тогда я, богомолец ваш, вам государям со святым молитвословием наипаче прощу и разрешу, якоже божественное святое Евангелие показует о Господе нашем Иисусе Христе, и деяниe св. Апостол — всюду с возложением рук прощение и цельбы творили. <…>

Смиренный Никон, милостию Божиею патриарх, засвидетельствуя страхом Вожиим и подписал своею рукою».

Вениамин, архимандрит. Жизнь Святейшего Никона патриарха всероссийского. Издание Ставропигиального Воскресенского Нового Иерусалима монастыря. – М.: Типография и хромолитография И. Ефимова, 1878. С. 344-345.

 Каталог ресурсов

Патриарх Никон в Новоиерусалимском монастыре. 1665. Извлечение из дневника Н. Витсена «Путешествие в Московию». 1664—1665

Николаас Витсен посетил Россию в составе голландского посольства к царю Алексею Михайловичу в 1664—1665 гг. У него был статус «дворянина по положению», то есть он являлся привилегированным лицом в свите посла для придания большего престижа посольству. Вместе с тем он имел много времени для приватных встреч и бесед.

Молодого голландца интересовало все: характер власти московского царя, военный строй, судебные порядки, экономика, культура, церковные праздники, свадебные обряды и различные бытовые подробности. И обо всем этом он тщательно записывал в своем дневнике.

Особое внимание Н. Витсен уделял вопросам церковного культа и монастырского быта. На свой страх и риск он посетил инкогнито опального патриарха Никона в Новоиерусалимском монастыре в мае 1665 г., когда до церковного низвержения Никона оставалось около года. Его записи об этой поездке бесценны: в них предстает живой образ русского патриарха, особенности жизни, нравы и обычаи монастыря. Дневник Н. Витсена является надежным историческим источником. Факты, им сообщаемые, достоверны и хронологически точны. Он рисует яркую, хотя и не всегда беспристрастную, картину тогдашней России, увиденной глазами иностранца. Для его записок характерны острая наблюдательность, свежесть ума, юмор, юношеская непосредственность и откровенность.

Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Николаас Витсен. Путешествие в Московию. — СПб.: Symposium. 1996. С. 176—187; изобр. — http://www.art-catalog.ru/picture.php?id_picture=13786

 

 

 

 

Comments are closed.