browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

Протоиерей Лев Лебедев: Патриарх Никон часть 5

Posted by on 10.03.2012

 

СУД НАД ПАТРИАРХОМ

 

«Абие зиждет во образ Иерусалимский

 

Воскресшаго велий храм, яко Палестинский…

 

Тая зря, диавол от злобы не престает,

 

Огнь себе погнещает, того изгоняет

 

От места сего, в нем же пожив девять годов,

 

Любезно совершая многих трудов…»

 

Эти слова из стихотворной эпитафии Патриарху Никону, высеченной на камне у его гробницы, увековечили твердое убеждение сподвижников Никона в том, что он пострадал из-за Нового Иерусалима. Как мы видели в предыдущей главе, это вполне соответствует внутренней логике вещей и находит первое (но не единствен¬ное!) подтверждение в том, что разлад между Патриархом и царем начался одновре¬менно с началом осуществления замысла о Новом Иерусалиме. Не был ли этот замысел той непосредственной причиной, которая вызвала «ревность» и раздраже¬ние Никоном у Алексея Михайловича? Если это так, то можно объяснить, почему именно в 1656 г. царь начал поддаваться клеветническим внушениям против Никона, которые он раньше отвергал. Станет понятно, почему именно в этом году произо¬шла их первая ссора, почему впоследствии самодержец не смог возродить прежнее единение любви и согласия с Никоном. Ведь Алексей Михайлович как «собинный друг» Никона был посвящен в то великое кафолическое и эсхатолическое значение, которое придавалось Новому Иерусалиму. Это весьма возвеличивало Россию, но ли¬шало должной остроты необходимость завоевания Палестины и присоединения ее вместе с другими восточными землями к державе русского царя. Замысел святителя Никона приходил в определенное противоречие с имперской доктриной Алексея Ми¬хайловича. В один злосчастный момент царь мог также увидеть, что воплощение замысла о Новом Иерусалиме делало Патриарха Никона (да и любого на его месте) главной фигурой вселенской православной Экклезии, в духовном отношении гораздо более значительной, чем русский царь — эта «надежда и опора» всемирного Право¬славия. Не отсюда ли возникло стремление оттеснить Никона, взять в свои руки управление церковными делами, сделаться непременно главным лицом в Церкви? Эта же причина может достаточно всесторонне объяснить и то, почему самодержцу стало нужно непременное низложение Патриарха и удаление его из Нового Иеруса¬лима, почему после осуждения Никона Алексей Михайлович, так любивший жертво¬вать на строительство церквей и монастырей, остановил стройку Нового Иерусалима и не возобновлял ее до самой смерти (хотя сам же назвал это место «прекрасным подобно Иерусалиму»). До самой своей смерти этот царь, постоянно прося себе у Никона прощения и посылая ему богатую милостыню, так и не выпустил Никона из ссылки, когда тот просил только об одном — дожить свой век в Новоиерусалим¬ском монастыре! Значит, для Алексея Михайловича было далеко не все равно, где именно будет под стражей содержаться низложенный Патриарх…

 

2 ноября 1666 г. Антиохийский Патриарх Макарий и Александрийский Паисий с великим почетом были встречены в Москве. После краткого отдыха 5 ноября ночью они были приглашены в столовую палату Алексея Михайловича и имели с ним дли¬тельную беседу, о содержании которой можно только догадываться по тому, как затем вершился суд над Никоном. В помощь Вселенским Патриархам был дан Лигарид, «знакомый с делом», от которого они, по словам царя, должны были «узнать всё подробно»180. Кроме того, Макария и Паисия вводили в курс дела крайне враждеб¬ные Никону митрополит Крутицкий Павел и архиепископ Рязанский Иларион. Хорошо знаком с делом Никона был и Епифаний Славинецкий, но его не допустили к уча¬стию в Соборе. Не были предоставлены в распоряжение судей и записки Славинецкого в защиту Никона и написанное им «Деяние» Собора 1660 г. Зато Вселенские Патриархи получили обширную записку П. Лигарида. Она начиналась так: «Внемлите, племена народов, главы Церкви, равноангельные архиереи, небесные и земные чины и стихии, которых и Моисей призывает во свидетельство, — внемлите! Я открою вам, праведным судиям, козни бывшего Патриарха Никона…». И вслед за этим шла беспардонная и даже довольно корявая клевета! Паисий утверждал, что Никон оскор¬бил всех Вселенских Патриархов, посягнув на достоинство каждого. Он хотел назы¬ваться «патриархом и папою», нарушая должное почтение к Александрийскому Патриарху, который один только может иметь этот титул (следуют выписки из исто¬рии). Ничего подобного не было, в деле Никона не встречалось и не встретилось! Далее Паисий Лигарид утверждает, что Никон назвал себя Патриархом Нового Иерусалима. Это хотя и имело основания, но представлено в искаженном виде: Никон официально никогда себя так не называл. По словам Лигарида, Никон «хотел подчинить себе (!) и Антиохийский престол, стараясь обманчивою подписью и подложным сочинением быть третьепрестольным…». Такого тоже никогда и нигде не было; это чистая выдумка. А Константинопольский престол оскорблен Никоном, по словам Лигарида, тем, что Никон захватил Киевскую митрополию, называя себя Патриархом… «и Малыя России», тогда как она находится в юрисдикции Константи¬нополя (тоже, в сущности, ложное обвинение). Все это было, конечно, рассчитано на то, чтобы, задев честь Вселенских Патриархов, возбудить их особое возмущение Никоном. Однако, если отбросить лживый, клеветнический характер этих главных обвинений Лигарида, их лукавую направленность, нельзя не заметить, что они, хотя в перевернутом, искаженном виде, как в кривом зеркале, отражают некую действи¬тельность, которая и впрямь является главной причиной осуждения Никона. Создавая в могучей России свой Новый Иерусалим, Никон как его «Патриарх» в самом деле приобретал невиданную кафолическую значимость и силу, в чем-то даже превосхо¬дившую значение четырех Вселенских Патриархов в том состоянии, в каком они тогда находились.

 

Далее в записке следовали часто употреблявшиеся обвинения против Никона — в гордости (не называл архиереев братьями и не советовался с ними, что неправда), в жестокости, грубости, в неправосудии, в незаконном захвате земель и средств мо¬настырей для своих монастырских построек, в ношении титула «великий государь». Паисий «сдобрил» эти обвинения и множеством вздорных: Никон вместо синих скри¬жалей стал носить червленные; имел 80 саккосов и по 20 раз за одной литургией переоблачался, желая быть подобным Вышнему; расчесывался в алтаре перед зер¬калом; приравнивал себя к святым, нося на главе корону или диадему, был во вто¬рой раз рукоположен в архиерейский сан, когда возводился в патриаршество (?!) и т. п. Наконец, по словам Лигарида, Никон будто тем только и занимался, что, «запершись, считал золото, драгоценности и сибирские меха». Тут уж Лигарид при¬писывал Никону страсть, которая владела им самим! Газский митрополит так увлек¬ся, что забыл в своей записке привести главную «официальную» вину Никона — оставление кафедры… Таковы «подробности», которые узнавали Патриархи от Паисия Лигарида, «знакомого с делом».

 

На предварительных заседаниях Собора по делу Никона Алексей Михайлович неоднократно и настойчиво указывал на «самовольный» уход Патриарха от правле¬ния как на главную его вину, которая привела Церковь к длительному «вдовству». В заседании 28 ноября 1666 г. возник вопрос, произнести ли приговор над Никоном заочно, не приглашая его, так как преступления его доказаны верными свидетелями, или вызвать его и допросить. Вселенские Патриархи, поддержанные большинством русских архиереев, сказали парю, что, по правилам, Никона нужно позвать на Собор и спросить, почему он оставил правление и ушел в монастырь, равно и о других ви¬нах. Тут же была составлена и отправлена с посольством грамота Никону, предлагав¬шая Русскому Патриарху «без всякого замедления», «со смирением» и «непременно» прибыть в Москву.

 

В полночь 1 декабря Никон подъехал к Никольским воротам Кремля.

 

Таким образом, «дело» Никона и приговор о нем были предрешены заранее настолько, что пришлось даже особо рассуждать о том, стоит ли выслушивать самого обвиняемого…

 

Как видим, в распоряжение Собора поступили два основных, главных обвине¬ния. Одно из них можно назвать главным фактически. С полной ясностью оно не было сформулировано, но многое говорилось в духе этого обвинения. Оно состояла в том, что Никон вызывал сильный царский гнев, чему виной крайнее превозноше¬ние Патриарха, выразившееся в особенности в создании Нового Иерусалима.

 

Второе обвинение может быть названо официально главным. Оно указывало на оставление Никоном кафедры, «самовольный уход от правления».

 

Нетрудно видеть, что в основе, в подтексте обоих обвинений лежало заведомо и сознательно «вставленное» сюда положение о непомерной гордости Никона, которая во всем проявлялась и всему была виной. В таком освещении «дело» Никона обора¬чивалось настолько не в его пользу, было так «ясно», что и впрямь не требовало особых разбирательств.

 

Автором такой интерпретации деяний и поступков Патриарха Никона следует признать Алексея Михайловича. Он достиг этого следующим способом. Отсекая от внимания судей весь характер и историю своих дружеских отношений с Никоном, не говоря ничего о подлинных причинах ухода Патриарха, царь выставлял на вид одно — Никон «самовольно», «никем не гонимый», даже не вняв его царским «уговорам» ос¬таться, покинул правление Церковью и тем самым оставил ее «вдовой» на столь дли¬тельный срок. Из этого тезиса уже легко разворачивалось всё остальное, представ¬ляющее Никона как безмерного гордеца, поправшего и царскую милость, и свои архи¬пастырские обязанности, превознесшегося даже и над Вселенской Церковью!

 

В Никоне никогда не было ни непомерной гордости, ни чрезмерного властолюбия, ни желания подчинить себе царя. Всё его могущество основывалось, главным обра¬зом, на глубокой личной дружбе и любви между ним и Алексеем Михайловичем. Никон был убежден, что такое согласие любви между главой Церкви и главой госу¬дарства является единственно нормальным образом их взаимоотношений, испол¬нением духа и смысла всех канонов Церкви в вопросах патриаршей и царской власти, высшей правдой общественной жизни, правдой, которую хранит теперь только одна Россия и свидетельствует ее всему миру. Всё, на что решался святитель Никон в области своей архипастырской деятельности, было всегда согласовано с другом-царем пли подразумевало его заведомое согласие. При этом Никон никогда не прибегал к человекоугодию, никогда не подкупал, не задабривал. Он был таким, каков есть, — прямым, бесхитростным, иногда резким. Власть почести он вменял ни во что, а ему такое отношение завистники вменяли в гордость! Патриарх Никон обладал огромной внутренней свободой. При условии православности государя и соблюдения им цер¬ковных канонов для Никона в отношениях с ним оставался лишь один вопрос: есть подлинная духовная дружба о царем или нет? Если есть, он готов был нести бремя патриаршей власти, если нет, то и ему Патриархом быть незачем; Церковь не постра¬дает, изберут другого. И то, что столь долго на место Никона никого не избрали, не его вина, а, как было видно, исключительно вина самого царя. На Алексея Ми¬хайловича Никон всегда смотрел по-монашески, по-евангельски, по-братски: он был для него прежде всего братом во Христе, духовным сыном, другом (хотя и царского достоинства Никон никогда не унижал). Это-то и понравилось Алексею Михайловичу, таких человеческих и братских отношений он и желал, за это и полюбил Никона, предпочитая всему своему окружению! Люди, раболепствующие перед царями и силь¬ными мира сего, всегда завидовали Никону и никогда не могли понять таких отно¬шений его с государем.

 

…Теперь, перед судом Собора, чтобы как-то скрыть свою личную зависть к на¬растающему всемирному авторитету Никона, Алексей Михайлович оттеснял главное фактическое обвинение на второй план, а на первый выдвигал обвинение официаль¬ное и формальное. Царь, кроме того, как бы устранял себя самого, свою прежнюю любовь и дружескую поддержку всех деяний Никона, и тем самым то, что могло быть судимо по «законам» любви и дружбы, ставилось перед судом по «букве» правил, канонов, перед судом сторонних людей. «Перестановка» обвинений затемняла дело, не давала возможности докопаться до причины того «царского гнева», из-за которого Никон покинул правление. А отсечение от внимания судей всей истории личной друж¬бы царя и Патриарха не давало возможности понять, почему Никон не мог «потер¬петь» царский гнев. Отрекаясь от духа и смысла канонов, от духа любви, царь теперь ставил всё дело на «букву», и тогда нарушителем правил и канонов получался не он, а Никон, позволявший себе (во имя, любви и смысла святых канонов) «поносить», «оскорблять» царя, требовать от него послушания, самовольничать и т. д. Царь же по «букве» казался вполне в рамках правил и ничего не попрал, кроме разве одной любви!..

 

Утром 1 декабря 1666 г. состоялось первое (если не считать предварительных) судебное заседание Большого Московского Собора по делу Патриарха Никона181. Оно произошло в столовой палате царского дворца и было оформлено с величайшей пышностью и торжественностью. Присутствовали: митрополиты — Питирим Новгород¬ский, Лаврентий Казанский, Иона Ростовский, Павел Сарский (Крутицкий), Феодосии Сербский, Паисий Газский (Лигарид), Григорий Никейский, Косма Амасийский, Афа¬насий Иконийский, Филофей Трапезундский, Феофан Хиосский; архиепископы — Ана¬ния Синайский, Симон Вологодский, Филарет Смоленский, Иларион Рязанский, Стефан Суздальский, Иоасаф Тверской, Иосиф Астраханский. Арсений Псковский, Манассия Погонийский; епископы — Александр Вятский, Лазарь Черниговский, Мефодий Мсти¬славский, Иоаким Сербский, а также 30 архимандритов и игуменов русских монастырей, архимандрит Александрийской Церкви Матфей, афонский архимандрит Дио¬нисий, протосингел Александрийской Церкви Венедикт, игумен той же Церкви Леон¬тий и 12 московских протоиереев. На Соборе также присутствовал весь царский синклит (правительство).

 

За Никоном послали епископа Мефодия Мстиславского (младшего по хирото¬нии) и двух архимандритов. Никон, находившийся на отведенном для него Лыковом дворе у Никольских ворот, который был прочно отгорожен и окружен сильной стра¬жей, собрался идти в преднесении большого выносного креста182. Посланные стали говорить, чтобы он не шел с крестом. Никон настаивал на своем. Послали гонцов к Собору. Собор указал идти без креста. Никон заявил, что иначе не пойдет. Мало-помалу уже вышли с крестом на крыльцо. Снова послали гонцов к Собору. Собор решил: «Пусть уже идет и со крестом», но твердо договорились, что когда Никон войдет, перед ним никому не вставать. Несмотря на ранний час, Кремль был запру¬жен народом, сострадавшим своему Патриарху, так что Никон двигался с трудом, раздавая благословение. Как только в соборную палату внесли крест, царь встал, а за ним вынуждены были встать все. За крестом вошел Патриарх Никон. Ему пред¬ложили сесть. Но святитель, оглянувшись, увидел, что для него не приготовлено такого же кресла, на каких восседали Патриархи, и вообще никакого подобающего Патриарху места, а стоит простая скамья. Никон являлся еще законным русским Патриархом, ему еще не было предъявлено официальное обвинение в чем-либо, а между тем к нему относились как к уже осужденному. Поэтому сесть Никон отка¬зался. Алексей Михайлович, увидя это, тоже встал с высокого раззолоченного трона и вышел перед Никоном. Хотели встать и Патриархи, но царь велел им сидеть. Итак, посреди большой палаты, посреди множества свидетелей, представлявших собой и Церковь, и государство, стали друг против друга, как на поединке, царь Алексей Михайлович и Патриарх Никон.

 

Первым возвысил голос царь. Со слезами на глазах он сказал: «Святейшие Все¬ленские Патриархи! Судите меня с этим человеком! Иже прежде бысть нам истин¬ный пастырь… посем же не вемы, что бысть ему, яко остави свою паству и град сей, и отыде в свой ему созданный Воскресенский монастырь…»183. «И от этого его ухода многие смуты и мятежи учинились, Церковь вдовствует девятый год; допросите бывшего Патриарха Никона: для чего он престол оставил и ушел в Воскресенский монастырь?»184.

 

Вот так предлагалось судить отдельно взятый факт — «самовольный уход».

 

Вселенские Патриархи спросили Никона, зачем он ушел. Никон ответил, что ушел из-за царского гнева, который обнаружился в определенных поступках царя. И поведал об оскорблении своего боярина 6 июля 1658 г., о том, как царь не нака¬зал виновного, не пришел на богослужения 8 и 10 июля, как присылал Ромодановского сказать, что гневен на Никона и чтобы Никон больше не писался «великим государем». Видя гнев государев на себя, он, Никон, и ушел от правления.

 

Таким образом, Патриарх сразу выводил Собор на исследование самого глав¬ного — на вопрос о причинах царского гнева. Это было и предложением Алексею Михайловичу рассказать, почему он расторг свою дружбу и единение с Никоном. Всё теперь зависело от откровенности царя.

 

Царь, присевший во время объяснений Никона, снова встал и уже без слез на¬чал… обманывать Собор самым неумелым образом. Он заявил, что никакого гнева не имел на Никона, не приказывал Ромодановскому говорить о гневе, а приказал только, чтобы Никон не назывался впредь «великим государем», потому что так¬ие положено Патриархам, что сам он, царь, так назвал его, желая почтить, но ему, Никону, не приказывал, чтобы он себя так называл. Царь также сказал, что Хитрово «зашиб» патриаршего боярина «за невежество, что пришел не во время», и это бес¬честие к Патриарху не относилось, что он, государь, не приходил на богослужения в указанные дни «за множеством государственных дел».

 

Но почему царь именно теперь потребовал от Никона не называться «великим государем», если уже давно сам его так начал называть и, как мы видели, допустил этот титул даже в печатных книгах, никогда раньше не упрекал в этом Патриарха? Почему царь в этот раз не пригласил Никона к торжественному обеду с иноземным гостем, что раньше всегда делал? Почему в эти именно дни государственные дела помешали ему прийти на патриаршие службы, тогда как ранее никакие подобные дела никогда не препятствовали молиться вместе с Патриархом? Ничего этого царь не объяснил, и таких вопросов никто ему не задал.

 

Зато Никона спросили, какие обиды были ему от царя. Никон отвечал: «Никаких обид не бывало, но когда он начал гневаться и в церковь ходить перестал, то я патриаршество и оставил». (Никон вновь попытался вернуть всех к рассмотрению самого важного!) Но Собор уходит в сторону. Спрашивают архиереев: какие обиды были Никону от государя? Архиереи отвечают: «Никаких». Никон в третий раз заявляет: «Я об обиде не говорю, а говорю о государеве гневе: и прежние Патриархи от гнева царского бегали — Афанасий Александрийский и Григорий Богослов». Собор снова уклоняется от существа дела; Патриархи говорят, что Никон ушел не так, как те святители, но «отрекся», что впредь ему не быть Патриархом, если же будет Патриархом, то «анафема будет». Никон опроверг это обвинение: «Я не так говорил, а говорил, что за недостоинство свое иду, а если бы я отрекся от патриаршества с клятвою, то не взял бы с собой святительские одежды». Паисий и Макарий сказа¬ли, что Никон, снимая святительские ризы, произнес тогда «анаксиос» (недостоин). Никон: «Это на меня выдумали». Собор умолк, возник опасный момент, когда могли вернуться всё же к рассмотрению главнейшего вопроса, составлявшего всю сущность дела, — о причинах царского гнева на Никона. «Спасать положение» устремился сам Алексей Михайлович. Он заявил: «Никон писал в грамотах к Святейшим Патриархам на меня многие бесчестия и укоризны, а я на него никакого бесчестия и укоризны не писывал». И царь предложил далее читать перехваченную грамоту Никона к Кон¬стантинопольскому Патриарху Дионисию.

 

Чтение личного письма Никона, часто прерываемое возгласами возмущения или вопросами Никону, содержало рассказ русского Патриарха о его борьбе с притяза¬ниями царя на управление церковными делами, о различных явлениях в русской церковной жизни, требовавших исправления. Когда дошли до места, где Никон упо¬минал о том, как ездил на Соловки за мощами митрополита Филиппа, которого замучил «царь Иван неправедно», Алексей Михайлович, словно увидев намек на самого себя, возмутился: «Для чего он такое бесчестие царю Ивану Васильевичу написал, а о себе утаил, как он низверг без Собора Павла, епископа Коломенского». Никон ответил, что об извержении Павла есть «дело на патриаршем дворе». Ему возразил Павел Крутицкий, сказав, что такого дела нет. Препираться Никон не стал. Но вот прочитали в письме об истории важнейшей и самой главной. Никон писал о том, как вначале царь был «благоговеен и милостив», а как окончил литовскую войну (т. е. с начала 1656 г.), «тогда нача по малу гордети и выситися и нами глаголемая от заповедей Божиих презирати и во архиерейские дела вступатися»185. В этих словах, хотя и кратко, но очень точно и определенно было сказано о конкрет¬ной причине всего «дела» Патриарха Никона. Естественны были бы вопросы: в самом ли деле в царе произошла такая перемена и он стал выходить из послушания Церк¬ви, разрывать единство любви и согласия с Патриархом и почему, по каким причи¬нам? Алексей Михайлович не мог не понять, что это место в письме требует его рассказа о взаимоотношениях между ним и Патриархом, начиная с 1656 г. Но, уклоняясь в сторону, Алексей Михайлович задает очень выгодный для себя вопрос: «Допросите, в какие архиерейские дела я начал вступаться?»

 

Казалось бы, тут Никон мог произнести целую речь о посягательстве царя на «обладание Церковью», что он (Никон) не раз делал довольно пространно в пись¬менном виде. Но Никон молчал. Возникла пауза. От него ждали ответа, но не дожда¬лись: он молчал.

 

Стали читать дальше и быстро дошли до места, где Никон пишет о том, как он оставил патриаршество «ради царского гнева». Алексей Михайлович прервал чте¬ние: «Допросите Никона, какая ему от меня немилость или обида, кому заявлял он о моем гневе, сходя с престола, присылал ли я к нему, чтобы он с престола сошел, и отрекался ли он от патриаршества в соборной церкви». Никон повторил всё то, о чем уже было говорено. «Государев гнев я объявил небу и земле; патриарше¬ства я не отрекался», — заявил Никон, выразившись о своем уходе: «сошел с престо¬ла» (т. е. удалился от правления делами Церкви).

 

Рассуждения Собора, описав некий круг, вновь вернулись к той точке, с какой начались. Но почему Никон смолчал по вопросу, о котором так много раньше гово¬рил? Увидев, как Алексей Михайлович ускользнул от объяснения самого существен¬ного во всем деле. Патриарх теперь ясно понял, чего добивался государь. Никон знал к тому времени, как решают вопрос о приоритете царской власти в церковных делах греческие иерархи. На всё, что бы ни сказал он о вмешательстве царя в архи¬ерейские дела, был бы немедленно дан ответ: царь имеет на это право! Обвинить Алексея Михайловича могли разве в том случае, если бы он сам рукоположил кого-то в священный сан или совершил Божественную литургию…

 

Ясно стало, что Собор не будет расследовать важнейшие причины разлада меж¬ду царем и Патриархом, а сосредотачивает внимание на том, чтобы непременно найти такие «вины», за которые можно было бы осудить Никона. Собор становился не судом, а судебной расправой. Честного «поединка», а вернее сказать — честного и откровенного объяснения между царем и Патриархом перед лицом Церкви не состоя¬лось: царь скрывал правду от Собора, прибегал к хитростям и уловкам и тем самым предавал своего друга на заведомое осуждение. Никон это понял. Больше он уже не ждал и не добивался действительного расследования, только отвечал па вопросы кратко, как бы поневоле, внутренне смирившись со всем, иногда оживляясь горькой иронией.

 

Дальше всё покатилось уже как под гору. При чтении письма Никона Дионисию особое возмущение вызвало то место, где Никон, считая Паисия Лигарида «папи¬стом» и «еретиком», указывал на недопустимость его участия в управлении Русской Церковью. Это участие, по словам Никона, выразилось в том, что на одном из Собо¬ров «по благословению» Паисия рукоположили чудовского архимандрита Павла в митрополита Крутицкого (Сарского), а митрополита Питирима перевели на Новго¬родскую кафедру «и иных епископов по иным епархиям многим; и от того их безза¬конного Собора, — писал Никон, — преста на России Святыя Восточныя Церкви еди¬нение и ваше благословение, но от римского костела начатки восприяли, по своим их волям»186.

 

Мысль Никона была слишком решительна хотя бы потому, что приверженность Лигарида «римскому костелу» нуждалась в точных доказательствах, которыми Никон не располагал. Газский митрополит являлся главным помощником Алексея Михайло¬вича в подготовке всего Собора и дела против Никона. Такой удар но Лигариду мог подорвать всё, на чем основывался царь. И царь воскликнул: «Никон нас от благочестивой веры и от благословения святых Патриархов отчел и к католицкой вере причел и назвал всех (?!) еретиками… и за то его ложное и затейное письмо надобно всем стоять и умирать (?!) и от того очиститься». Никона обвинили в оскорблении Русской Церкви. Он заметил царю: «Только бы ты Бога боялся, ты бы так со мной не делал».

 

В связи с чтением письма были затронуты и многие другие вопросы. В конце грамоты Никона прочли: «Писася в строении нашем, в Новом Иерусалиме Воскре¬сенского монастыря». Патриархи спросили, зачем он так написал. Никон ответил, что переведено не совсем точно, но хотя у него и написано: «в Новом Иерусалиме, но только намерение и устремление его к Горнему Иерусалиму, где он хотел бы быть священником.

 

Так в самом конце заседания, которое продолжалось с раннего утра до глубо¬кой ночи, подошли к очень важной теме о Новом Иерусалиме. Но рассматривать ее не стали. Никон сказал царю: «Бог тебя судит; я еще при избрании своем узнал, что тебе, государю, быть добру ко мне только до шести лет, а потом быть мне возненавидимым и мучимым». Царь тут же придрался: «Допросите его, как он то узнал на избрании своем?» На вопрос Патриархов святитель Никон ничего не отве¬тил. Но своим замечанием он дал повод противникам высказаться о себе лично. О том, как это происходило, Шушерин пишет: «Посем же ласкатели и угодницы, паче же рещи, на святейшаго Никона Патриарха клеветницы: Павел митрополит Сарский, Иларион Рязанский, Мефодий епископ Мстиславский начата всякия своя ложныя клеветы испущати со всяким дерзновением и нелепыми гласы зияти, ов сие ин иное, и вси вкупе разная кричаша… яко на сие и подущени быша… Яко звери дивии обскачуще блаженного Никона, рыкающе и вопиюще… и бесчестно всячески кричаху лающе; прочие же от архиепископов и от прочих священнаго чина никто же ничто не глаголюще. …Такожде и царский синклит… ничто не вещающе»187. В такой обста¬новке Патриархи сочли за благо закрыть заседание и всем разойтись.

 

Дальнейшие соборные заседания проходили на редкость бессистемно. Не успев выяснить один вопрос, перескакивали на другие. Но всё же можно выделить то, что главным образом интересовало судей: они во что бы то ни стало старались обвинить Никона в беспричинном, самовольном оставлении патриаршего правления с отрече¬нием от сана Патриарха и с клятвой никогда не возвращаться на престол. Об этом говорили многократно. Никон сумел очень убедительно показать, что от сана ни¬когда не отрекался и клятвы не произносил, а сказал: «Не буду больше Патриарх» в том смысле, что не станет править Церковью, пока на нем царский гнев или пока на его место не изберут другого Патриарха, но законно, с его, Никона, участием. Судьи не находили нужных возражений; по всему было видно, что уход Никона действительно был таким, каким его и представлял русский Патриарх188.

 

Алексей Михайлович ясно видел, что Никон воспринимает соборный суд над ним как царскую расправу. Самодержец знал, что так это и есть, но ему непременно нужно было скрыть свое давление на Собор, придать делу видимость непреднаме¬ренности и справедливости. От этого зависел и царский престиж, и законность собор¬ных решений. В один из тех моментов, когда заседание превратилось в беспорядоч¬ный поток перебивавших друг друга выступлений против Никона, царь встал со своего места и подошел к Патриарху. Он взял его за четки и, перебирая их, начал говорить с Никоном тихо, так что никто, кроме стоявших рядом монахов — спутников Никона, ничего не слышал. Царь спросил: зачем Никон перед отъездом на Собор исповедовался, соборовался и причащался, «аки бы к смерти готовяся», и тем самым наносил «зазор и бесчестие» царю? Патриарх ответил, что действительно ждет от него всяких бед, вплоть до смерти. Царь стал клятвенно уверять, что в мыслях не имел никакого зла на Никона, помня его «многая и неисчетная к дому его и к цари¬це и к детям благодеяния», когда тот спасал их во время «моровой язвы». Никон, «удерживая государя рукою, тихо рече: благочестивый царю, не возлагай на себя таковых клятв, веру же ми ими, яко имаши навести на мя вся злая и беды и скор¬би от тебя готовятся нам зело люти», «зане гнев ярости твоея, начатый на нас, хощет конец прияти». Царь еще спросил, зачем Никон писал Патриарху Дионисию «укоры» на него, ибо для него от этого «великий зазор», па что Никон заметил, что не следовало на Соборе придавать огласке то, что он писал Дионисию «духовно и тайно»…189.

 

В достоверности этого рассказа Шушерина, записанного со слов очевидцев — спутников Патриарха, не приходится сомневаться. Они могли передать не со всей точностью слова разговора, но общее содержание должны были помнить хорошо, что подтверждают указания на мелкие, но очень характерные детали, каких выду¬мать невозможно (царь взял Никона за четки, как бы машинально перебирая их, а Никон касался царя рукой, как бы удерживая от клятв. Это — жесты, оставшиеся от прежних отношений двух близких друзей).

 

Что же мог означать этот довольно странный, «не судебный» разговор? Алексей Михайлович решил попытаться в доверительной беседе убедить Никона в том, что он, царь, как благодарный друг, не может хотеть никакого зла Патриарху! Но Никон этой игры не поддержал. Прямо и точно он заявил, что именно зла ему царь и хочет и не может не хотеть! Ибо то самое восстание («гнев») царя против Патриарха, которое началось в 1656 г. и явилось главнейшей фактической причиной всего дела, — не случайное чувство, не вспышка страсти; оно имеет очень глубокие основания и не может «конец прияти», удовлетвориться не чем иным, как только полным лише¬нием Никона всякого значения в Церкви! Всё дальнейшее вплоть до кончины Алек¬сея Михайловича подтвердило верность этого утверждения.

 

На Соборе святитель Никон несколько раз пытался подсказать судьям и царю, что они могут обойтись без тяжких препирательств о частностях, заявляя: «Я не¬ отрекался от престола», но «не имею притязания быть опять на престоле», «не домо¬гаюсь вновь патриаршества и теперь иду, куда великий государь изволит: благое по нужде не бывает»190. Иными словами, только при условии любви и дружбы с ца¬рем, а не против его воли (не «по нужде») он, Никон, мог бы оставаться Патри¬архом; он готов идти в любую ссылку, и нечего больше трудиться над подысканием заведомо предвзятых обвинений. На эти неоднократные предложения Никона никто не реагировал; машина судебной расправы набрала слишком сильный ход, чтобы так просто остановиться. Тогда Никон неожиданно сделал выпад, который должен был если не остановить совсем эту машину, то во всяком случае очень серьезно подорвать у всех доверие к канонической законности суда (оружие канонической «буквы» Пат¬риарх сам обратил теперь против тех, кто избрал его своим единственным сред¬ством).

 

«Слышал я от греков, что на Антиохийском и Александрийском престолах теперь иные Патриархи сидят», — сказал Никон и предложил царю велеть Патриархам Макарию и Паисию засвидетельствовать на Евангелии, что они в настоящий момент дейст¬вительно являются предстоятелями Антиохийской и Александрийской Церквей191. Со¬бор замер! Вселенские Патриархи сказали: «Мы Патриархи истинные, не извержен¬ные, и сами не отрекались от престолов своих: разве турки без нас что сделали, но если кто дерзнул на наши престолы беззаконно, по принуждению султана, тот не патриарх, прелюбодей…».

 

Казус состоял в том, что когда Макарий и Паисий отправились в Россию для суда над Никоном, церковные Соборы по указке турецких властей и не без участия Константинопольского Патриарха Неофита и Иерусалимского Нектария действитель¬но лишили Макария и Паисия престолов и избрали на их место других Патриархов. Сведения об этом Макарий и Паисий получили еще при самом въезде в Россию, но скрыли это обстоятельство от русского правительства!

 

Заявление Никона означало: «Вы, называющие себя Вселенскими Патриархами, хотите лишить меня патриаршего достоинства, но ведь вас самих лишили его (!), вас сместили под давлением султана, но сами вы здесь не под царским ли давлени¬ем судите меня?!» Все это было прекрасно понято отцами Собора, царем и его синклитом. Особое впечатление произвело при этом то, что в ответ на предложение Никона Макарий и Паисий отказались присягнуть на Евангелии в том, что они не изверженные Патриархи.

 

С этого момента суд над Никоном поспешили закончить. Однако всё дело Алек¬сея Михайловича по созданию видимости справедливого авторитетного «вселенского» суда в корне пошатнулось. Скоро царю пришлось убедиться в том, что святитель Никон сообщил точные сведения. Алексей Михайлович вынужден был ходатайство¬вать перед султаном, перед Константинопольским и Иерусалимским Патриархами о возвращении Макарию и Паисию утраченных престолов, но безуспешно. Пришлось ему ходатайствовать и о снятии запрещения с Газского митрополита Паисия Лигарида, которое, как выяснилось, было давно наложено на него Иерусалимским Пат¬риархом. По просьбе царя Иерусалимский Патриарх сначала разрешил Паисия Лигарида, но через два месяца снова проклял, будучи убежден в том, что он католик и содомит. Оказалось, таким образом, что главный устроитель судебной расправы и главнейшие судьи в момент Собора не имели канонического права судить Никона! Все основные деятели этого суда кончили жизнь самым несчастным образом: Алек¬сандрийский Паисий сделался изгнанником, Антиохийский Макарий вскоре умер в турецкой тюрьме, обвиненный в каких-то финансовых преступлениях, Паисий Лигарид был удален из Москвы, но не выпущен из России и умер в киевском монастыре, находясь в запрещении, так и не увидев родины и своей митрополии, о которой он, впрочем, меньше всего заботился192.

 

Последнее заседание соборного суда состоялось 12 декабря 1666 г. в небольшой Благовещенской церкви Чудова монастыря в Кремле. Никону торжественно вынесли окончательный приговор. Приговор был оформлен в виде грамоты на греческом языке, переведенной на русский, и носил название «Объявление о низложении Никона».

 

Русскому Патриарху были «объявлены» следующие провинности:

 

1. Никон сам сложил с себя всё архиерейское облачение среди великой церкви, вопия: «Я более не Патриарх Московский и не пастырь, а пасомый и недостойный грешник»; потом с великим гневом и поспешностью отошел и оставил свою кафедру и вверенную ему паству самовольно, без всякого понуждения и нужды, увлекаясь только человеческою страстию и чувством мщения к некоему члену синклита, ударив¬шему патриаршего слугу и прогнавшему от царской трапезы.

 

2. Никон, хотя с притворным смирением, удалился в созданный им монастырь будто бы на безмолвие, на покаяние и оплакивание своих грехов, но там, вопреки 2 му правилу Собора, бывшего во храме Святой Софии, совершал всё архиерейское и рукополагал невозбранно (именно потому, что от патриаршего сана он не отре¬кался!), и назвал тот свой монастырь Новым Иерусалимом и разные места в нем Голгофою, Вифлеемом, Иорданом, как бы глумясь над священными названиями, а себя хищнически величал патриархом Нового Иерусалима.

 

3. Хотя совершенно оставил свою кафедру, но коварно не допускал быть на ней иному патриарху, и государь, архиереи и синклит, понимая это лукавство, не осме¬ливались возвести на московский престол иного патриарха (сильное искажение: не Никон, а царь коварно хотел поставить» иного патриарха без законного участия Нико¬на), да не будут разом два патриарха: один вне столицы, другой внутри, да не явит¬ся сугубое разноначалие, что и заставило государя пригласить в Москву восточных Патриархов для суда над Никоном.

 

4. Анафематствовал местных архиереев без всякого расследования и соборного решения и двух архиереев, присланных к нему от царя, назвал одного Анною, дру¬гого Каиафою, а двух бывших с ними царских бояр — одного Иродом, другого Пи¬латом.

 

5. Когда был позван нами. Патриархами, на Собор, дать ответ против обвине¬ний, то пришел не смиренным образом (?!) и не переставал осуждать нас, говоря, что мы не имеем своих древних престолов, а обитаем и скитаемся один в Египте, другой в Дамаске.

 

6. Наши суждения, изложенные в свитке четырех Патриархов («томосе» 1663 г. — Прот. Л.) против его проступков, и приведенные там священные правила называл баснями и враками; отвергал вообще, вопреки архиерейской присяге, правила всех Поместных Соборов, бывших в Православной Церкви после Седьмого Вселенского Собора (неправда; Никон не признал лишь 13 го правила Перво-Второго Собора в изложении греческого Номоканона), а наши греческие правила с великим бесстыдст¬вом именовал еретическими потому только, что они напечатаны в западных странах (это Никон говорил).

 

7. В грамотах своих к четырем восточным Патриархам, попавших в руки царя, писал, будто христианнейший самодержец Алексей Михайлович есть латиномудренник (неправда!), мучитель, обидчик, Иеровоам и Озия.

 

8. В тех же грамотах писал, будто вся Русская Церковь впала в латинские догматы и учения (неправда!), а особенно говорил это о Газском митрополите Паи¬сий, увлекаясь чувством зависти (?!).

 

9. Низверг один, без Собора (не проверено!) Коломенского епископа Павла и, рассвирепев, совлек с него мантию и предал его тягчайшему наказанию и биению (не установлено!), от чего архиерею тому случилось быть как бы вне разума, и никто не видел, как погиб бедный: зверями ли растерзан, или впал в реку и утонул (значит, если и были «биения», то уже в ссылке, не по вине Никона).

 

«Мы, — писали Патриархи в заключение, — на основании канонов святых апосто¬лов и святых Соборов Вселенских и Поместных, совершенно извергли его (Никона) от архиерейского сана и лишили священства, да вменяется и именуется отныне прос¬тым монахом Никоном, а не Патриархом Московским, и определили назначить ему местопребывание, до конца его жизни, в какой-нибудь древней обители, чтобы он там мог в совершенном безмолвии оплакивать свои грехи»193

 

Выслушивая эти обвинения, Патриарх Никон, по свидетельству Паисия Лигарида, «подсмеивался»… И было над чем!

 

Приговор был вынесен 12 декабря. А затем 13 декабря в приговор вписали194 и еще одно, десятое, обвинение: «Даже отца своего духовного (Леонида) велел без¬жалостно бить и мучить целых два года, вследствие чего он сделался совершенно, расслабленным, как то мы видели своими глазами, и, живя в монастыре, (Никон) многих людей, иноков и бельцов, наказывал градскими казнями, приказывая одних бить без милости кнутами, других — палками, третьих — жечь на пытке, и многие (?) от этого умерли, как свидетельствуют достоверные свидетели». Никаких свидетелей, кроме Леонида, рассказавшего лишь о себе, не было; о «градских казнях» только за день до этого велено было расследовать «тихим образом»195 — значит, никто толком не знал о них. Конец — делу венец… А в самом конце судебного «дела» Патриарха Никона оказывается незаконная вставка, мелкий подлог. Это своеобразная печать, как бы знаменовавшая собой неправедность и подложность всего судебного процесса над русским Патриархом. Зачем всё же понадобилась такая юридическая махинация, если Никон был уже осужден, извергнут? Инициатива с последним обвинением при¬надлежала Алексею Михайловичу. Значит, он хорошо понимал, что приговор состоит почти сплошь из неправды, натяжек, преувеличений, искаженных толкований неосто¬рожных слов и поступков Никона, обвинений, основанных на непроверенных, невыяс¬ненных данных. А те обвинения, которые вполне соответствуют правде, настолько несущественны, что из-за них незачем было устраивать «вселенский суд» над Нико¬ном…

 

Никон был прав, когда говорил, что Вселенские Патриархи творили суд, забо¬тясь лишь о том, чтобы угодить царю. Ими руководили корыстные материальные рас¬четы, о которых они с предельной откровенностью поведали сами в письме к Кон¬стантинопольскому Патриарху196. Извещая о суде над Никоном, Макарий и Паисий писали: «Обретохом же бывшего Патриарха Никона премногим винам должна и по¬винна, яко досади своими писаньми крепчайшему царю нашему…». Вот, оказывается, какова была первая вина Никона с точки зрения судей! Патриархи почти точно на¬звали основную фактическую причину «дела» Никона — разлад с царем. Только иссле¬довать ее в качестве главного официального обвинения судьи не стали! И вот поче¬му. «Обаче и обычной милостыни великому престолу (Константинопольскому. — Прот. Л.) и прочим убогим престолом даянной надеемся обновитися: паче же боль¬шей и довольнейшей быть (!). И о том всеми силами тщимся… во еже бы исполнитися оной притче: яко брат братом пособствован спасается, и да друзи будут в нуждах полезны», — писали судьи Патриарха Никона.

 

Письмо Константинопольскому Патриарху и подобное же послание — Иеруса¬лимскому написаны сразу после вынесения приговора и до избрания нового русского Патриарха, т. е. по свежим впечатлениям. Поэтому особый интерес представляет то понимание главных преступлений Никона, какое выражено здесь (с этим пониманием Макарий и Паисий вели весь судебный процесс).

 

В письме к Патриарху Константинопольскому первой виной Никона, как мы видели, указывается «досаждение крепчайшему царю». Второй виной названо то, что Никон «соблазнил пресветлый синклит (придворную знать), укоряя его». Третьей ви¬ной Патриархии считают то, что Никон, оставив правление, девять лет держал Цер¬ковь «во вдовстве». «Паче же», т. е. более всего (!), повинен Никон, по словам Пат¬риархов, в том, что «по совершенном от престола отречении… паки литургиса и хиротониса, действуя вся приличная архиерейскому достоинству… ругаяся купно священ¬ным, некими своими новыми и суетными именованьми, нарицая себе самого, аки сам ся хиротониса, Новаго Иерусалима патриархом». Других вин в письме не перечис¬ляется.

 

Особого внимания заслуживает последняя вина, в которой Никон повинен «паче» всего. Она формулирована почти так же, как и в приговоре, где поставлена вторым пунктом, и состоит из двух взаимосвязанных частей: 1) отрекшись, продолжал архиерействовать, 2) как «Патриарх» Нового Иерусалима.

 

В письме к Иерусалимскому Патриарху, как и следовало ожидать, эта вина так¬же указана и подчеркнута, ибо в предвзятом толковании она как бы задевала честь Иерусалимского престола. Однако вина не просто указана, а ей придано решающее значение, и вся мысль Макария и Паисия выражена следующим образом. Они пишут, что обнаружились за Никоном и «вящшие вины», кроме тех, которые рассматривали четыре Патриарха в «томосе» 1663 г., но их не следует «предавать писанию», так как «епистолия не имеет в себе что-либо тайно. Едино се довлеет (т. е. довольно только одного главного) яко многая и превеликая быша внутренняя болезнь многих лет достойнейшему царю, иже аки от источника изливаше слезы от своих очес, даже земле палаты омочитися ими… ибо в такое прииде напыщение гордостный Никон, якоже сам ся хиротониса Патриархом Нового Иерусалима, монастырь бо, его же созда, нарече Новые Иерусалимом со всеми окрест лежащими: именуя Святый Гроб, Голгофу, Вифлеем, Назарет, Иордан»197. Дальше речь в письме уже идет не о пре¬ступлениях Никона, а об образе действий Макария и Паисия.

 

Итак, «внутренняя болезнь» (какое точное выражение!) «достойнейшего царя», которой он мучался «много лет», «изливая слезы», происходила оттого, что Патриарх Никон своим значением и авторитетом стал возвышаться более царя, особенно в свя¬зи с созданием Нового Иерусалима!.. Оказывается, в глубине души судьи прекрасно поняли подлинную суть дела.

 

Извержение Никона предпочли сотворить в небольшой церкви Чудова монасты¬ря, подальше от «всенародного множества Российской земли». Укоряемые совестью и боясь народа, они действовали, по словам Никона, «яко татие». А народ волно¬вался и ждал. Несмотря на всё влияние официальных правительственных мнений о деле Патриарха и яростные нападки на него приверженцев старообрядчества, каких в Москве тогда было очень много, православный народ любил святителя Никона и болезновал о нем. В день объявления приговора Кремль был заполнен людьми. Вый¬дя на площадь, Никон промолвил: «О Никоне! Се тебе бысть сего ради: не говори правды, не теряй дружбы; аще бы уготовлял трапезы драгоценныя и с ними вечерял, не бы тебе сия приключшася…» 198. Сани, на которых повезли Никона из Чудова мо¬настыря, Окруженные сильной воинской стражей, сопровождаемые Спасо ярославским архимандритом Сергием, едва двигались в толпе. Из народа обращались к Патриарху взволнованные голоса, он отвечал. Но как только начинал говорить, Сергий запре¬щал: «Молчи, Никоне!» Никон передал эконому Воскресенского монастыря: «Скажи Сергию, если он имеет власть, пусть придет и зажмет мне рот». Эконом исполнил поручение, назвав Никона «Святейшим Патриархом». Сергий закричал: «Как ты сме¬ешь называть Патриархом простого чернеца!» Тогда из толпы раздался голос: «Что ты кричишь? Имя патриаршее дано ему свыше, а не от тебя, гордого!». Смельчака тут же схватили и отвели «куда следует»199. В покои к Никону пришли от царя и принесли меха, деньги и дорогую шубу. Никон не принял даров. Ему передали, что царь просит себе и своему дому благословения (?!). Никон благословения не дал. Время до отъезда он провел в молитве, чтении «Толкований Иоанна Златоуста на Послания апостола Павла» и беседах с близкими. «Боящеся народного возмущения», власти нарочно пустили слух, что низложенного святителя повезут через Спасские ворота на Сретенку. Толпа хлынула в Китай город. Тогда отряд стрельцов в 200 че¬ловек быстро вывез Никона через Арбатские ворота на Каменный мост. У земляного города усиленная охрана сменилась отрядом в 50 человек под командой полковника Аггея Шепелева, и Никона не просто повезли, а помчали в Ферапонтов монастырь па Белоозеро, где и назначено было ему место заточения. С Никоном добровольно поехали в ссылку иеромонахи Памва, Варлаам, который стал духовником Патриарха иеродиаконы Маркелл и Мардарий, монахи Виссарион и Флавиан. Поехали бы и мно¬гие другие, но правительство разрешило лишь нескольким человекам.

 

Никона осудили. Но этим не решилась важнейшая проблема, возникшая в связи с его «делом»: кто «преболе» в делах церковных — царь или Патриарх? 14 января 1667 г. в патриарших палатах состоялось заседание Собора для подписания акта о низложении Никона (вот когда собрались подписывать документ, на основании которого уже низложили и сослали Патриарха!). Текст этого документа был состав¬лен согласно «томосу» 1663 г. и содержал некоторые выдержки из него. В частности, из «томоса» было заимствовано то место, где говорилось, что всеми «благоугодными» делами владычествовать подобает одному государю, «Патриарх же должен быть ему послушен», как лицу, находящемуся «в вящшем достоинстве» (по сравнению с Патри¬архом!?) и являющемуся «местником (наместником?) Божиим…»200. Русские архиереи увидели в этом унижении патриаршего достоинства то же, что видел и Никон и о чем с такой скорбью и болью свидетельствовал всему свету, — незаконное превозношение царской власти над церковной, стремление царя своевольно управлять цер¬ковными делами. Как только акт о низложении Никона был прочитан, Павел Кру¬тицкий и Иларион Рязанский, поддержанные рядом архиереев, отказались подписы¬вать его, выразив решительное несогласие с учением о царской и патриаршей власти. Оба они, к великому удивлению царя. Патриархов и синклита, демонстративно поки¬нули Собор.

 

Патриархи поспешили закрыть заседание, предложив архиереям обсудить на дому вторую главу «томоса», откуда было взято указанное место, и представить свои сооб¬ражения. 16 января было собрано второе заседание по одному этому вопросу. Часть архиереев составили записки, где доказывалось превосходство епископского сана над царским. Но нашлись и такие, которые отдали предпочтение царской власти. Сна¬чала читали записки первого рода. В них содержались яркие, убедительные цитаты о высоте и величии священного сана из творений святителей: Иоанна Златоуста, Епифания, Григория Богослова. Григория Двоеслова и других. Превосходство епископ¬ского сана перед любым мирским было так ясно выражено у святых отцов, что мысли сторонников иной точки зрения бледнели и выглядели определенно ошибочными. Тогда «защищать» приоритет царской власти взялся Паисий Лигарид. Вот когда ему особенно потребовались его демагогические способности. Он разглагольствовал часа¬ми (!), никем не останавливаемый. Паисий давал свои искаженные толкования свя¬тоотеческой мысли, стараясь преуменьшить ее силу в определении высоты священ¬ства, вспоминал историю Царств Иудейского и Израильского, по особенно упирал на ту высоту императорской власти, какая была свойственна языческому Риму, древ¬нему Египту и другим великим языческим империям древности!..

 

С раннего утра до позднего вечера шло это заседание. Все устали. Вопрос о «царском служении» был отложен на следующий день. 17 января собрались вновь. Лигарид произнес длиннейшую речь в пользу приоритета царской власти во всех областях жизни, в том числе и в церковной. Он основательно «подкреплял» свои доводы… пламенными похвалами лично Алексею Михайловичу, перечислял его победы, его заботы о Церкви, благочестие, призывал всех молиться за него (как будто русские архиереи недостаточно молились за царя!)… Лигарид брал измором. Заседа¬ние опять затянулось до ночи.

 

В ночь на 18 января Павел Крутицкий и Иларион Рязанский, не принимавшие участия в прениях, тайно подали Вселенским Патриархам особое послание, разъяс¬няющее их позицию, где, в частности, говорилось: «Вы находитесь под властью не¬верных агарян, и если страдаете, то за ваше терпение и скорбь да воздаст вам Гос¬подь. А мы, которых вы считаете счастливыми, как живущих в православном цар¬стве, мы трикратно злополучны: мы терпим в своих епархиях всякого рода притес¬нения и несправедливости от бояр, и хотя большею частью стараемся скрывать и терпеливо переносить эти неправды, но ужасаемся при мысли, что это зло с течением времени может увеличиваться и возрастать, особенно если будет утверждено за по¬стоянное правило, что государство выше Церкви. Мы полне доверяем нашему доб¬рому и благочестивейшему царю Алексею Михайловичу, но мы опасаемся за буду¬щее»201.

 

Итак, дело, за которое всю жизнь боролся Патриарх Никон, оказалось подхвачено его самыми главными врагами… Трудно представить более яркое свидетельство пра¬воты этого дела! Мысли Павла и Илариона были настолько искренни, убедительны и прозорливы, что не могли не оказать влияния на Вселенских Патриархов, тем паче, что эти мысли принадлежали не сподвижникам «гордостного Никона», а его врагам. Так обнаружилось, что борьба с притязаниями царской власти на господство в цер¬ковных делах проистекала не от «папистских» замыслов Никона, мечтавшего о некоей теократии; она была выражением соборной воли и соборного сознания Русской Пра¬вославной Церкви, стремлением оградить Церковь и духовную жизнь России от аб¬солютистских посягательств царского самодержавия.

 

Получив это послание, Вселенские Патриархи той же ночью вызвали к себе Паисия Лигарида. Он опять пустился в лицемерную демагогию о превосходстве цар¬ской власти. Его выслушали, но выводы сделали на сей раз свои собственные.

 

На следующий день, 18 января 1667 г., состоялось новое, третье, заседание Боль¬шого Собора, посвященное вопросу о царской и церковной власти. Были прочитаны новые записки архиереев, выслушаны длиннейшие разглагольствования Паисия Лига¬рида, пересыпанные похвалами царю Алексею Михайловичу. Последнее слово предо¬ставлялось Вселенским Патриархам. Они изрекли: «Пусть будет заключением и ре¬зультатом всего нашего спора мысль, что царь имеет преимущество в политических делах, а Патриарх — в церковных». По словам Паисия Лигарида, «все рукоплескали и взывали: «Многая лета нашему… государю, многая лета и вам, святейшие Патриархи»»202. После этого Павел Крутицкий и Иларион Рязанский подписали соборное деяние о низложении Патриарха Никона.

 

Такое решение получил на сей раз этот исключительной важности русский спор. Нельзя не отметить, что это был более компромисс, своего рода дипломатический ма¬невр Вселенских Патриархов, чем серьезное решение. Как уже отмечалось, до тех пор в православной России, по естественно сложившейся практике жизни, великий князь (или царь) преимущественно нес ответственность за мирские «политические» дела, а митрополит (или Патриарх) — преимущественно за дела церковные, но оба они в конечном счете были ответственны за всё и всё решали в совете и согласии друг с другом (в едином православном обществе иначе и быть не могло!). Хотя формула Собора 1667 г. довольно удачно выражалась о «преимуществе» царя в политических, делах, а Патриарха — в церковных, но, не восполненная утверждением об их един¬стве и всеобщей ответственности за всё, создавала опасность разделения, рассечения единой русской общественной жизни (где церковность была «полнотою Наполняю¬щегося) вся во всем») на две сферы или части. В последующей истории это сказалось очень пагубными последствиями, приведшими при Петре I к полному расколу духов¬ной жизни всего общества. И тем не менее даже такое решение Собора 1667 г. яви¬лось победой Никоновского дела: царь лишался возможности самовольно управлять церковными делами!

 

Собор вынес также еще одно важное постановление: «Архиереев, архимандритов, игуменов, священников и диаконов, монахов и инокинь, и весь церковный чин и их людей мирским людям ни в чем не судить, а судить их во всяких делах архиереям, каждому в своей епархии, или кому повелят от духовного чина, а не от мирских»203. На основании этого постановления Алексей Михайлович, хотя и не сразу (как бы нехотя), вынужден был упразднить «Монастырский приказ». Это также явилось боль¬шой победой Патриарха Никона, столь много сил и лет отдавшего борьбе против этого учреждения, как оно было определено Уложением 1649 г.

 

Никон лишился сана, власти, земного благополучия, но его борьба против пополз¬новений монархии самочинно управлять делами Церкви увенчалась полным успехом! Расправа лично над Никоном явилась как бы той «данью», которую нужно было за это заплатить, и Никон ее заплатил!

 

ТРИУМФ ПАТРИАРХА НИКОНА

 

«Клевету, изгнание и труд

 

Великодушно понес муж мудр,

 

Святитель Божий избранный,

 

За труд свят Богом знаменанный».

 

Надпись на стене придела, где похоронен Патриарх Никон

 

21 января 1667 г. Никон был доставлен в Ферапонтов монастырь. Первое время он, естественно, анализировал и особенно остро переживал всё, что произошло. Вспо¬миная слова апостола Павла о «последних посланниках», которым «Бог судил быть как бы приговоренными к смерти» (1 Кор. 4, 9—13), Никон пишет царю в июне—начале июля 1667 г.: «Аще и о себе таковое помышляю, истину глаголю, яко вся сия на мне сбышася». Он говорит, что хотя и страдает в условиях ссылки, но признаёт телесные страдания весьма полезными: «Елико внешний человек озлобляет(ся), толико внутренний обновляется, только бы не во твое царство сие сбылося, но в чужде незнаемо… зане не добра тебе великому царю государю похвала… Аз убо, о царю, не точию страдати всеизволяю, но и умрети готов есмь правды ради, только бы не во твое царство…». Никон также решительно заявляет о несправедливости суда: «Всё у них (судей.— Прот. Л.) неправедно писано… всё было до суда изготовлено… А судьи все дремали да спали, а писал (т. е. вел протокол.— Прот. Л.) неведомо ка¬кой человек, что ты, великий государь, прикажешь; а что писал, того никто не слыхал»204.

 

Русский народ сразу же воспринял осуждение Патриарха как несправедливую расправу над ним царского правительства. Отчасти мы уже видели это на примере проводов низложенного святителя в Кремле. Даже путь его в ссылку сопровождался выражениями особой народной любви к нему205.

 

С конца июля 1667 г. к Никону в Ферапонтов монастырь начинают во множест¬ве приезжать и приходить посетители: посадские люди разных городов, жители Кар¬гополя, Белоозерской земской избы староста и кружечный голова, монахи и монахини различных монастырей, в том числе и Новоиерусалимского206. В Ферапонтове Никон ходил на богослужение в Богоявленскую надвратную церковь. Там служили для него иеромонахи Новоиерусалимского монастыря. На всех ектениях они величали Никона Патриархом. Сам он также подписывался только этим титулом. Но удивительней все¬го то, что и все многочисленные посетители — не только монахи, но и миряне разного чина — подходили к нему под благословение и называли Патриархом! Народ вменял соборное «низложение» ни во что.

 

Никон продолжал в ссылке исполнять правило Анзерского скита и жить, как всегда жил, в соответствии с нормами деятельного монашеского подвига. Ему были отданы пустоши, на которых он с «братией», трудясь своими руками, вырубил лес, распахал землю и завел огороды. На озере он занимался рыбной ловлей, ставил садки и часто сам их вынимал. Отношение к внешней деятельности у Никона было обусловлено духом и смыслом духовного подвига. Здесь всякая внешняя деятель¬ность, ручной труд, созидание, творчество — не суета, как в миру, а органически составная часть молитвенного служения Богу — Богоделание. В нем всё внешнее, тру¬довое освящается внутренним, духовным и становится священным, святым, подобным молитве и Богослужению. В духовном подвиге тем самым все внешние виды челове¬ческой деятельности обретают высший смысл, воцерковляются, им возвращается их изначальное теургическое значение. Патриарх Никон явился ярким исповедником такого воцерковления внешней, трудовой жизни человека, в которой земное творче¬ство оказывается начатком и предвосхищением вечного творческого соработания Богу, ожидающего человека в Царстве Небесном, где ему вновь вернется великое перво¬начальное предназначение — «наследовать землю и господствовать ею», «возделы¬вать» ее (Быт. 1, 26, 28; 2, 5). Никон часто повторял, имея в виду внешнюю дея¬тельность: «Проклят всяк, делающий дело Божие с небрежением». Он спорил со строителями своих новых келлий, с приставами, с властями Ферапонтова по поводу самых разных житейских дел. С обычной своей основательностью он вникал в под¬робности быта своих сподвижников по ссылке. Даже в «заточении» Никон не унывал, а жил разносторонней и бодрой жизнью, какой жил всегда.

 

Ничто, кажется, не могло угасить его энергии. Озеро близ Ферапонтова оказа¬лось без острова. И Никон живо решается исправить этот «недостаток» природы (он ведь всю жизнь тяготел к островам!). Работая сам, он со своими монахами начинает возить с берега камни, высыпая их на глубину двух сажен (свыше 4 метров). Так постепенно среди озера возникает остров в 24 м длины и 10 м ширины. На этом острове Никон сооружает большой каменный крест со следующей надписью: «Никон, Божией милостию Патриарх, поставил сей крест Господень, будучи в заточении за слово Божие и за Святую Церковь, на Белеозере в Ферапонтове монастыре в тюрьме». Зимой по замерзшему озеру мимо этого креста проходила дорога и всяк проезжающий мог прочесть это в высшей степени замечательное свидетельство! По¬добные же надписи были сделаны на всех келейных столовых сосудах Никона207.

 

С убежденностью, ясно выраженной в этих надписях, Никон терпел все невзгоды своей неволи. А терпеть приходилось многое. Против него часто возбуждались раз¬личные «дела», иногда чисто клеветнические, иногда с некоторым основанием. Никон не переставал надеяться на скорое освобождение из ссылки. «Сказывал мне Наумов (царский пристав.— Прот. Л.), — говорил он в декабре 1668 г., — что меня великий государь пожалует, велит взять в Москву скоро, выманил у меня Наумов великому государю и его дому прощение и благословение тем, что государь меня… велит из Ферапонтова освободить и все монастыри мои отдать»208. Вот в чем состояли в то время подлинные желания Никона. Он всё еще не оставлял мысли о создании свое¬образного монастырского «острова» в Церкви с центром в Новом Иерусалиме.

 

Однако обстоятельства не благоприятствовали святителю. Правительству донес¬ли о том, что в 1668 г., весной, к Никону приходили «воры донские казаки» «в мо¬нашеском платье» и имели с ним тайные беседы, говоря: «Нет ли тебе какого утес¬нения: мы тебя отсюда опростаем». Доносили, что, по словам Никона, казаки при¬ходили к нему еще в Воскресенский монастырь с предложением, «собрав вольницу», «посадить его на патриаршество по-прежнему». Некий монах Пров донес также, что Никон хотел бежать из заточения и обратиться за помощью к народу. Кроме того, царю сообщали, что митрополит Иконийский Афанасий, находившийся в России, писал Никону о новом Соборе, который должен быть созван в Москве по требованию Кон¬стантинопольского Патриарха с целью оправдать Никона.

 

В Ферапонтов поскакали царские посланники. В монастыре были усилены караулы, Никону запретили выходить из кельи. Что же все-таки происходило между Никоном и восставшими разницами? Никон впоследствии утверждал, что о Разине ничего не знает. Но к нему, по его словам, действительно приходили в Ферапонтов три казака: «Федька да Евтюшка, а третьего позабыл, как звали». Они явились под видом паломинков на Соловки; на самом же деле «приходили они для меня, — сообщал Патри¬арх, — собравшись нарочно, взять меня с собою, пришло их двести человек; Степана Наумова хотели убить до смерти, Кириллов монастырь разорить и с казною его, запасами и пушками хотели идти на Волгу; но я на ту их воровскую прелесть не поддался, во всем отказал, от воровства («воровством» тогда называлось политиче¬ское преступление. — Прот. Л.) их унял и с клятвою им приказал, чтоб великому го¬сударю вины свои принесли, и они пропали неведомо куда»209. На вопрос, почему Никон тогда же не донес об этом посещении и не задержал этих троих, Патриарх ответил, что «боялся, чтобы смуты не учинить, а обороняться от них было некем». К государю же Никои будто бы тогда писал о казаках и говорил о них пристав¬ленному к нему архимандриту Иосифу. По царю Никон «тогда» ничего не писал, а Иосифу сказал гораздо позже; он явно покрывал казаков, хотя и не принял их предложений.

 

Когда войско атамана Уса 11 мая 1671 г. казнило святого Иосифа, митрополита Астраханского, присутствовавшего па Соборе против Никона, казаки не решались убить его в святительских облачениях. Стали подталкивать духовенство: «Снимайте с митрополита сан! Он снимал же с Никона Патриарха сан» 210. Иосиф не снимал с Никона «сан», т. е. знаков архиерейского достоинства, это сделал Александрийский Патриарх. Но интересно преломление «дела» Никона в сознании взбунтовавшихся людей: они были убеждены в несправедливости суда над Патриархом.

 

Всё это говорит о том, что Никон пользовался огромным уважением, так что царское правительство не без оснований опасалось народного выступления в защиту низложенного Патриарха. Народ любил его, и за эту любовь Никону пришлось за¬платить очень дорого.

 

Проходили 1669 й, 1670 й, 1671 й годы, а он всё находился затворенным в келье. Тогда Никон решился предоставить царю как бы некое основание, которое, «облег¬чая» совесть Алексея Михайловича, давало бы ему возможность облегчить и участь заключенного друга. К Рождеству 25 декабря 1671 г. Никон написал царю письмо211, в котором всю вину за уход от правления, за обличения царя, за отказ от его мило¬стыни и за всё то, в чем он ранее обвинял царя, брал теперь на себя, говорил, что умышленно «досаждал» царю, «раздражал» его, и во всем этом просил прощения «Господа ради» и «ради Христова Рождества»… Патриарх сообщал царю о своем крайне тяжелом состоянии и слабости здоровья: «И есмь ныне болен и наг, и бос; …руки больны, левая не подымается; очи чадом и дымом выело, и есть на них бель¬ма; из зубов кровь идет смердящая; …ноги пухнут и сего ради не могу церковного правила править…» и обращался с просьбой: «Сего ради молю и тебе, великого госу¬даря, прошу, ослаби ми мало, да почию, прежде даже не отиду… и посему едино другое прошу, еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего и зрети ми кра¬соту Господню, и посещати храм святый Его». О каком «дому Господни» и «храме святом» говорил Никон в этом письме, стало ясно из следующего.

 

В январе 1672 г., т. е. очень быстро по получении письма Никона, в Ферапонтов прибыл царский посланец Иларион Лопухин. От имени государя, назвав Никона «святым и великом отцом», он передал царский ответ: «С начала дела соборного и до соборного деяния всегда он, государь, желал умирения, но этого не учинилось, потому что ты хотел в Московском государстве учинить новое дело против обычая (т. е. по обычаю, по примеру. — Прот. Л.) Вселенских Патриархов, как они сходили с престо¬лов. А теперь государь всякие враждотворения паче прежнего разрушить и во всем примирения с любовью желает и сам прощения просит»212. Никон в беседе сказал послу: «Я своего прежнего сана не взыскую, только желаю великого государя мило¬сти… Великий государь пожаловал бы меня, веле быть в Воскресенском монастыре или в другом каком моего строения, лучше в Иверском… лета мои не малые, постигло увечье, а призреть меня стало некому; да пожаловал бы государь, простил всех, кто наказан из-за меня».

 

Итак, Никон уже не просит владения всеми своими монастырями, ему хочется лишь жить в одном из них, а точнее — в Новоиерусалимском… Однако этой просьбы царь не исполнил! Никону была лишь вновь предоставлена относительная свобода дей¬ствий в Ферапонтовом монастыре. Здоровье Патриарха оказалось уже безнадежно подорванным. Он не мог трудиться физически, как раньше. Но Господь утешил его. Однажды во сне Никону был глагол Божий, повелевающий лечить болящих. Патри¬арх принялся за дело со всей свойственной ему обстоятельностью и тщанием. Он изу¬чил «Лечебник» (или «Травник»), привезенный ему в свое время «из Персиды» и пере¬веденный с латинского на греческий, а с греческого на русский, установил связи с мос¬ковскими аптеками, откуда ему доставляли некоторые лекарства (деревянное масло, росный ладан, скипидар, траву чечуй, целибоху, зверобой, нашатырь, квасцы, купорос, камфару и т. д.). Никон лечил молитвой, святым елеем, святой водой, применяя и лекарственные средства. С 1673 по 1676 гг. им было исцелено от различных болез¬ней 132 человека, в основном — крестьяне, из них 68 мужчин, 53 женщины и 11 мла¬денцев.

 

После смерти 3 марта 1669 г. царицы Марии Ильиничны Алексей Михайлович женился второй раз. Еще успели появиться от второго брака дети, прежде всего зна¬менитый Петр, но дни царя были уже сочтены… Думал ли он о приближении смерт¬ного рубежа? Старался ли переосмыслить свои отношения с Никоном? Во всяком случае милостыню царь, его сестры, новая жена стали присылать богатую. Послед¬ний раз с Козьмой Лопухиным были присланы: «40 соболей дорогих да мех соболий же, денег 500 рублей и серебряной посуды немало, пищи и пития изобильно»213. Козьма еще находился в Ферапонтове, когда прискакал его брат Феодор Лопухин с печальной вестью: в ночь с 29 на 30 января 1676 г. скончался царь Алексей Михай¬лович. На 47-м году жизни…

 

Для Никона это явилось настоящим ударом. Скорбя о кончине Алексея Михай¬ловича, Никон плакал и о том, что вынужден теперь перенести свой спор с другом-царем за пределы земной сферы бытия, на суд Божий. «Аще бо зде с нами прощения не получи, в страшное пришествие Господне судитися имамы», — говорил он со сле¬зами. Лопухин стал просить Никона написать прощение Алексею Михайловичу. Ни¬кон ответил: «Мы, подражая Учителя своего Христа, реченное во Евангелии святом: оставляйте и оставится вам; аз же ныне глаголю: Бог его простит, а на письме не учиню, нам бо он при жизни своей из заточения сего свободы не учинил»214. В самом деле, письменное разрешение выглядело бы неким официальным каноническим актом, на который Никои, как низложенный Патриарх, не мог пойти, пока законно не восста¬новлена справедливость и ему не возвращено патриаршее достоинство.

 

Российский престол наследовал Феодор — тринадцатилетний сын Алексея Михай¬ловича. Пользуясь малолетством государя, новые фавориты при дворе начали с осо¬бой быстротой разделываться со старыми. Сказался этот процесс и на положении Никона. Сразу оживились все его враги. Патриарху Иоакиму и царю последовали доносы с нелепыми обвинениями Никона в самых ужасных преступлениях. Достаточно представительная и достаточно враждебная Никому комиссия, отправленная в Фера¬понтов монастырь, не нашла подтверждения ни одному из этих ужасов. Свидетели показали, что «у Никона ничего дурного не было»215. Однако самым «ужасным», с точки зрения властей, явилось то, что Никон называет себя даже в документах и письмах Патриархом, а Иоакима Патриархом не признаёт и не молится о нем в уставных прошениях, что он поставил кресты с надписями о своем заточении «за слово Божие и за Святую Церковь»… Этого было достаточно, чтобы резко ухудшить поло¬жение Никона. В июне 1676 г. его перевели в Кириллов Белозерский монастырь под строжайший надзор, поместили в тесных угарных кельях, отчего он едва не умер. Все кресты с надписями были уничтожены, с металлических сосудов надписи соскоб¬лены. Всех монахов — спутников Патриарха разослали в заточение в дальние мона¬стыри. Лишившись друзей, лишившись возможности и физических сил для деятель¬ности, Никои приручил диких лебедей и голубей, которые слетались к его келье, и из всех земных утешений единственным для него стали эти небесные птицы.

 

Великий святитель оканчивал свою жизнь так же, как начинал, — в страданиях от несправедливости и злобы мира сего. Это «рамки» его земного существования. Этим отчасти объясняется особая острота той устремленности его души к Небесному Иеру¬салиму, к Горнему вечному миру, где «скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними… И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет…» (Откр. 21, 3—4). Стремление к Царству Небес¬ному находило свое естественное отражение в последние годы жизни Никона в его особом тяготении к своему Новому Иерусалиму. Шушерин свидетельствует, что Ни¬кон «непрестанное попечение име… о обители Воскресенской, о церкви святей, юже сам основа и не наверши, вельми бо жалея о том и Бога моля непрестанно, яко дабы ему паки во обители Воскресенской быти и навершити каменную великую цер¬ковь…»216.

 

Прошло два года. Царь Феодор Алексеевич мужал, становился способным к вос¬приятию глубоких истин. Наибольшее влияние на него оказывала тетка — царевна Татьяна Михайловна. Она была старшей в царской семье, славилась особой духов¬ностью и благочестием и являлась давней и верной почитательницей Патриарха Ни¬кона. Она много рассказывала юному царю о той необыкновенной дружбе, которая связывала его отца с Никоном, о том, как много сделал Патриарх для их семьи, когда спасал от эпидемии, как эти отношения были нарушены злыми людьми, как был несправедливо осужден и заточен великий святитель. Но особенное впечатление про¬извели на Феодора Алексеевича вдохновенные рассказы тетки о Новом Иерусалиме. Он пожелал сам посмотреть его. И когда в первый раз 5 сентября 1678 года царь увидел грандиозное здание, обошел монастырь, еще раз послушал рассказ Татьяны Михайловны, пояснявшей, насколько было возможно, величие замысла Патриарха Никона об этом месте, то всей душой прилепился к Новому Иерусалиму! Он стал приезжать туда часто. С 1678 по 1680 гг. Феодор Алексеевич был здесь пять раз. Он молился за службами на Голгофе, жил по нескольку дней в монастыре, молча ходил всюду, смотрел, думал и проникался благоговением перед величием человека, начав¬шего созидать столь замечательное сооружение.

 

Новый Иерусалим начал теперь выручать своего основателя! Судьба Никона ста¬ла решаться в связи с решением судьбы его творения. По указу государя строитель¬ство Воскресенского монастыря было возобновлено. Царь лично проверил, всё ли в богослужении исполняется здесь по уставу Патриарха Никона, и, обнаружив, что устав забыт, повелел восстановить его, записать и строго соблюдать всё так, как было при Патриархе Никоне. Сначала в 1679 г. из ссылки были возвращены все прибли¬женные Никона, в том числе И. Шушерин. Он был взят Татьяной Михайловной во дворец и сделался се «крестовым дьяком» (ведал имуществом ее домовой церкви). Здесь он получил возможность пользоваться подлинными документами о Патриархе Никоне для написания его жития, стал участником и очевидцем многих дальнейших событий.

 

2 декабря 1680 года Феодор Алексеевич в пятый раз посетил Воскресенский мо¬настырь и обратился к архимандриту и старцам («возсия бо свыше на него Солнце правды Христос Бог наш») со следующим предложением: «Аще хощете, да взят бу¬дет семо Никон Патриарх, наченший обитель сию… дадите мне прошение о сем за своими руками, сиречь челобитную, и Бог милостивый помощь подаст и то дело исправится»217. Братия «вси единодушно написаша государю прошение».

 

Феодор Алексеевич показал прошение Патриарху Иоакиму, сказав и о своем желании вернуть Никона в Воскресенский монастырь. Иоаким отказался поддержать это намерение, ссылаясь на то, что Никона осудил Собор во главе с Вселенскими Патриархами, и потому одни русские архиереи не могут изменить этого решения. Опечаленный царь всё же решил утешить Никона и написал ему собственноручное письмо, в котором ободрял узника и обещал непременный пересмотр его дела и осво¬бождение. Царь писал, в частности, что «от многих» слышит, что Никон «премудр бе зело и Божественного Писания снискатель, и истинный рачитель и поборник по святей непорочной вере, и хранитель святых Божественных догматов»218. Такова характеристика Никона его друзьями-единомышленниками.

 

Никон тем временем угасал. Архимандрит Кириллова монастыря Никита в сере¬дине 1681 г. извещал Патриарха Иоакима, что Никон «вельми изнемогает и близ смерти», что он принял схиму, не благоволив «переменити имени». Никита спрашивал, как и где похоронить узника. Иоаким, не сообщив ничего царю, ответил, чтобы похо¬ронили, «якож и прочим монахом бывает», и погребли на паперти церкви в Кирил¬лове монастыре. Случайно узнав об этом, Феодор Алексеевич приказал Иоакиму не¬медленно вернуть свое письмо, но тот ответил, что поздно, письмо уже отправлено в Кириллов. А Никон в те же дни из последних сил сам написал письмо в Воскресен¬ский монастырь: «Благословение Никона Патриарха сыном нашим: архимандриту Герману, и иеромонаху Варлааму, монаху Сергию, монаху Ипполиту и вкупе всей братии! Ведомо вам буди, яко болен есмь болезнию великою, вставать не могу, на двор выйти не могу ж, лежу в гноищи… умереть мне будет внезапу. Пожалуйте, чада моя, не попомните моей грубости, побейте челом о мне великому государю; не дайте мне напрасною смертью погибнуть; уже бо моего жития конец приходит…»218.

 

Получив это послание, братия Нового Иерусалима «исполнились плача» и немедленно передали письмо государю. Тот срочно собрал Собор, синклит, зачитал письмо Никона. Все единодушно высказались за его возвращение. Иоаким на сей раз согла¬сился. За Никоном тут же отправили посланных во главе с дьяком И. Чепелевым (а в ссылку Никона отправлял, между прочим, пристав по фамилии Шепелев).

 

Дня за два до его прибытия Никон вдруг начал оживляться и готовиться в путь, делая это неоднократно. Окружающие «мняху, яко в скорби и в беспамятстве сия творит». В самый день приезда царских гонцов Никон с утра начал собираться, велел одеть себя в дорожную одежду, вынести в креслах па крыльцо и сказал своим лю¬дям: «Аз готов семь, а вы чесо ради не убираетеся, зрите вскоре бо по нас будут». Но люди думали, что он говорит это по болезни. Можно представить себе их удив¬ление, когда тотчас в Кириллов прибыло царское посольство с приказом: «Блажен¬ного Никона» возвратить со всяким тщанием в Воскресенский монастырь! Патриарх с великим трудом встал, выражая благодарность государю, и снова опустился в кресло.

 

Тяжело больного Никона решили везти по рекам на стругах. Двинулись в путь сначала по Шексне, а затем по Волге. И вот тогда началось нечто необычайное! Из городов и сел, никем не призываемый, встречать Никона повалил народ. Люди несли своему Патриарху кто что мог из съестных припасов и дорожных вещей, подходили под благословение, бежали со слезами далеко по берегу, провожая печальные струги. Утром 16 августа достигли Толгского Богородицкого монастыря в шести верстах от Ярославля. За полверсты от обители Никон велел остановиться. Силы покидали его. Он исповедался и причастился Святых Тайн из запасных Даров Великого Четверга. Затем доплыли до монастыря, из которого навстречу вышел игумен со всей братией. Среди них оказался бывший архимандрит ярославского Спасского монастыря, а ныне ссыльный монах Сергий, тот самый, который особенно усердствовал в поношении Никона во время его осуждения. Никон тогда предсказал ему бесчестие и ссылку, что в точности и исполнилось. В тот день, 16 августа, Сергий после литургии прилег в келье отдохнуть и, едва уснув, увидел Никона, будто вошедшего к нему и сказавшего: «Брате Сергие, восстани, сотворим прощение!» Тут же проснувшись, Сергий услышал стук в дверь; монастырский сторож сообщал ему, что по Волге сюда приближается струг с Патриархом Никоном. Теперь Сергий, увидев тяжело больного Никона, запла¬кал, припал к его ногам, со многими умильными словами, вопия: «Прости мя, святче Божий, яко всех сих поношений на тя, яже понесл еси, повинен аз, досаждая и вся¬кую злобу святыни твоей во время изгнания твоего творя, угождая Собору!» Никон простил его и благословил.

 

Когда подплыли к Ярославлю, город загудел. Жители во множестве устремились к речке Корости, где у монастыря Всемилостивого Спаса остановились струги с Па¬триархом. Видя его в таком состоянии, люди «с плачем великим и рыданием» броса¬лись в воду, припадали к руке и ногам святителя, прося прощения и благословения. Одни по берегу, другие по пояс в воде продвигали струг, на котором возлежал Ни¬кон. Воевода Ярославля со множеством народа, архимандрит Спасского монастыря с братией своей обители и духовенством города пришли к Никону выразить свою любовь, сострадание, получить благословение. От крайней слабости Никон уже не мог благословлять, люди сами прикладывались к его руке (а ведь официально Никон был простой монах!). Собралось так много народа, что, ввиду тяжелого состояния святителя, решили перевезти струги с ним на другой берег.

 

Спускались сумерки. В городе заблаговестили к вечерне. Блаженный Никон начал «конечно изнемогати и озиратися, яко бы видя неких пришедших к нему; такожде своима рукама лице и власы и браду и одежду со опасением опрятовати, яко бы в путь готовитися». Архимандрит Кириллова монастыря Никита, сопровождавший Ни¬кона, и остальные братия поняли, что приближается смертный час Патриарха, и на¬чали «исходное последование над ним пети». Никон «возлег на уготованном одре, дав благословение своим ученикам, руце к персем пригнув, со всяким благоговением и в добром исповедании, благодаря Бога о всем, яко во страдании течение свое совер¬ши, с миром успе, душу свою в руце Богу предаде, Его же возлюби. От жития сего отыде в вечное блаженство в настоящее лето 7189 (1681) месяца августа в 17 день»220.

 

Со скорбной вестью в Москву поскакал Чепелев. Царь Феодор Алексеевич, еще не зная ничего, послал в Ярославль свою карету «со множеством коней добрейших». Карета прибыла через два дня после смерти Патриарха. На ней устроили прочное «возило», куда поставили гроб, и медленные кони повезли тело Никона в Новый Иерусалим.

 

Над русскими просторами поплыли печальные звоны. Народ со слезами выходил встречать почившего святителя. В Александровской слободе игумения девичьего мо¬настыря, «со всеми черноризицами числом не менее двусот изыде во сретение вне монастыря со звоном, и со славословием, поюще литию, слезы точаще, с великим воплем восклицающе, плачуще о лишении своего пастыря и учителя, и проводивше поприще едино, целовавше тело блаженнаго, возвратишася паки во обитель». Тор¬жественно встречала печальный поезд Троице-Сергиева Лавра. Архимандрит Викентий со всей братией вышел к Святым воротам, над гробом Никона соборне пели литию, «целовавше тело блаженного со слезами».

 

Весть о кончине Никона сильно подействовала на молодого царя. Он спросил Чепелева, каково духовное завещание усопшего. Дьяк ответил, что говорил об этом с Никоном, но тот сказал: «Вместо моея духовныя да будет мир и благословение царю… и всему их царскому дому, а о душе моей и о грешном моем теле, о погре¬бении и поминовении, о всем да будет он, благочестивейший царь,… строитель и елико благоволит, тако сотворит». Феодор Алексеевич был тронут до слез и благоволил отпеть и похоронить Никона как Патриарха с самыми великими почестями. Иоаким, несмотря на многие уговоры государя, отказался поминать Никона «Патриархом» и по этой причине не поехал на погребение, благословив митрополиту Новгородскому Корнилию возглавить отпевание и поминать почившего так, как «повелит царь».

 

Утром 26 августа 1681 г. тело Патриарха Никона привезли и остановили на Елеонской горе против Воскресенского монастыря, у часовни, сооруженной, как пи¬шет Шушерин, «во знамение общей любви и совета» Никона и Алексея Михайловича «к начинанию обители святыя и именованию, еже есть Новый Иерусалим…»221. Пред¬варительно Никона облачили в подобающие святительские одежды, надели архиерей¬скую мантию, панагию, схиму222. Началось небывало торжественное погребение, длившееся непрерывно десять с половиной часов223. Никона поминали «Патриархом». Царь читал 17-ю кафизму, Апостол, пел вместе с хором. Святителя похоронили, по его завещанию, в Воскресенском соборе в Предтеченской церкви под Голгофой. С пением «Святый Боже…», обливаясь слезами, Феодор Алексеевич предавал тело Никона земле. Необычное поведение царя обращало па себя всеобщее внимание. Шушерин пишет, что все весьма дивились, «видя тако творяща царя и толикия сердечныя любви ко Святейшему Никону Патриарху показующа, яко не слышно в нынеш¬них родех тако творяща царя; и в память предыдущему (в смысле — последующе¬му. — Прот. Л.) роду во удивление сие сотвори»224. Это было в самом деле весьма многозначительно, особенно если учесть, что здесь, среди царской семьи, стоял буду¬щий «император» Петр, уже достаточно взрослый, чтобы хорошо запомнить картину погребения Никона…

 

В это время на Востоке Вселенских Патриархов уже объезжал царский посол Прокопий Возницын, получая у них соборные грамоты, которыми Кафолическая Церковь охотно и с радостью разрешала Никона, восстанавливала его патриаршее достоинство и причисляла к лику первопрестольных Святейших Московских Патриар¬хов. В сентябре 1682 г. грамоты были доставлены в Москву.

 

Всё это, а особенно необыкновенное следование сперва живого, а затем почив¬шего святителя от Кириллова монастыря до Новою Иерусалима, явилось сплошным триумфом Патриарха Никона. Православная Россия под колокольные звоны выхо¬дила на реки и дороги встречать, славить и оплакивать своего Патриарха. Это было поистине всенародным признанием, вменявшим ни во что неправедное извержение и осуждение Никона. Не дожидаясь формального восстановления его в патриаршем достоинстве, даже не зная, что такое восстановление последует, народ припадал к нему как к святителю-исповеднику и страстотерпцу. Это был поразительный случай, когда напор народной веры взламывал и отбрасывал прочь даже официальное собор¬ное определение! Вот когда в полной мере обнаружилось, что русский народ по-на¬стоящему любит и чтит Патриарха Никона, безгранично верит в его праведность!.. Как и он безгранично верил в праведность русского народа, засвидетельствовав на¬вечно эту веру созданием Нового Иерусалима — явным указанием на великое кафо¬лическое значение Русской Православной Церкви… Вера народа не бывает тщетной. У гробницы Патриарха Никона в Воскресенском монастыре с конца XVII по начало XX вв. были зафиксированы многие случаи чудесных исцелений и благодатной помощи людям после молитвенного обращения к Никону225.

 

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

 

1. «Известие о рождении и о воспитании и о житии Святейшего Никона, Патриарха Московского и всея России, написанное клириком его Иоанном Шушериным». М., 1871. Изд. Воскресенского, Новый Иерусалим именуемого, монастыря (пре¬дисловие и подготовка к печати —архимандрита Леонида (Кавелина). — Прот. Л.)

 

2. Документы судебного «дела» Патриарха Никона. ЦГАДА, ф. 27, д. 140, ч. I, II, III.

 

3. «Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским». Перевод с араб¬ского Г. Муркоса (по рукописи Московского Главного Архива Министерства Иностранных дел»). М., 1896—1900.

 

4. Я. Л. Барсков. Памятники первых лет русского старообрядчества (ПРС.) СПб., 1912.

 

5. И. Гиббенет. Историческое исследование дела Патриарха Никона. СПб., 1882.

 

6. Макарий (Булгаков), митрополит Московский. История Русской Церкви, тт. XI—XII. СПб., 1882—1883.

 

7. Н. Ф. Каптерев. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1909.

 

8. Архимандрит Леонид (Кавелин). Историческое описание ставропигиального Воскресенского, Новый Иерусалим именуемого, монастыря. М., 1876.

 

9. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. V—VII. М., 1961—1962.

 

10. Н. Субботин. Дело Патриарха Никона, М., 1862.

 

11. М. В. Зызыкин. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи. Варшава, ч. I—1931, ч. II—1934.

 

12. В. О. Ключевский. Сочинения. Курс Русской истории. Т. II, ч. 3. М., 1957.

 

13. Митрополит Антоний. Восстановленная истина. О Патриархе Никоне. Лекция, опубликованная в «Полном собрании сочинений». Т. IV, дополнительный. Киев, 1919.

 

14. М. А. Ильин. Каменная летопись Московской Руси. М., 1966.

 

15. Г. В. Алферова. К вопросу о строительной деятельности Патриарха Никона. Статья в сборнике «Архитектурное наследство» № 18. М., 1969.

 

16. «Благодеяния Богоматери роду христианскому чрез Ея святыя иконы». М., 1891.

 

17. И. Бриллиантов. Патриарх Никон в заточении на Белоозере. СПб., 1899.

 

18. «Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в.» АН СССР. М., 1955.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1 С этим в основном согласуются глубокие историографические суждения М. В. Зызыкина. См. его сочинение, ч. I, с. 6—7, 191—192.

 

2 «Известие…» И. Шушерина было написано им после суда над Никоном, в период примерно с 1670 по 1687 г. Наряду с личными воспоминаниями автор использу¬ет подлинные исторические документы (письма Никона царю), воспоминания монахов, бывших вместе с Патриархом на суде. Некоторые места «Известия…» дают основания полагать, что Шушерин имел под рукой записки очевидца — кого-нибудь из сопровождавших Никона; так, при описании пути Патриарха в зато¬чение (свидетелем которого Шушерин не был) встречается выражение «и стояхом (т. е. мы стояли) на оном месте два дни», с. 78. Всё это делает «Известие…» ценным источником. И хотя у автора имеются отдельные неточности и ошибки, всё же, в целом, как пишет в предисловии архимандрит Леонид, «нет ни малей¬шего подозрения относительно фактической стороны «Известия…»»

 

3 Житие Илариона, митрополита Суздальского. Казань, 1868, с. 19—20.

 

4 «Известие…», с. 8.

 

5 Митроп. Макарий. История.., т. XI, с. 163.

 

6 Там же.

 

7 Каптерев, с. 17.

 

8 П. Алеппский. Путешествие…, вып. III, с. 121.

 

9 Каптерев, с. 17.

 

10 Соловьев, кн. VI, с. 609; кн. VII, с. 128.

 

11 Каптерев, с. 42.

 

12 Там же, с. 43—45.

 

13 П. Алеппский, вып. IV, с. 170—171.

 

14 Каптерев, с. 35, 46—47.

 

15 Ключевский, с. 293; Каптерев, с. 33—34.

 

16 «Известие…», сс. 10—11.

 

17 П. Алеппский, вып. IV, с. 54.

 

18 Там же, с. 146—147.

 

19 Каптерев, с. 37—38.

 

20 Там же, с. 39.

 

21 Там же, с. 40.

 

22 Там же, с. 63.

 

23 Там же, с. 44.

 

24 Там же, с. 65.

 

25 Там же, с. 19.

 

26 Там же, с. 49—50.

 

27 Там же, с. 73.

 

28 Там же, с. 57.

 

29 И. Гиббенет, с. 470—472.

 

30 Каптерев, с. 65—66.

 

31 Там же.

 

32 Каптерев, с. 65—66; Митроп. Макарий. История…, т. XI, с. 165—66.

 

33 Митроп. Макарий. История…, т. XI, с. 166. Примеч.

 

34 «Известие…», с. 10—11.

 

35 Очерки истории СССР, с. 250—251.

 

36 Соловьев, кн. V, с. 495—506, 514.

 

37 Соловьев утверждает, что вся идея о перенесении мощей трех святителей принадлежала Никону, но митрополит Макарий (Булгаков) считает это утверждение сделанным «неизвестно на каком основании». Соловьев также уверенно пишет, что грамота мощам Филиппа от имени Алексея Михайловича — это придумка Ни¬кона. Последнее утверждение можно принять, зная особую любовь Никона к св. Филиппу и его дальнейшие действия в отношении царской власти. Соловьев, кн. V, с. 516—517; Митроп. Макарий. История…, т. XI, с. 176—177.

 

38 Митроп. Макарий. История…, т. XI, с. 177.

 

39 Каптерев, с. 107.

 

40 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 4—7; Соловьев, кн. V, с. 523.

 

41 Соловьев, кн. V, с. 521.

 

42 П. Алеппский. Путешествие…, вып. III, с. 91.

 

43 Ключевский, с. 270—273.

 

44 Шушерин «Известие…», с. 30.

 

45 У Павла Алеппского находим подробное описание устройства Коломенского епархиального управления, в котором трудились вместе епископские и царские бояре. Первые подчинялись архиерею, вторые — государству (вероятно, Монастырскому приказу), осуществляя соответственно управление чисто духовными делами и де¬лами по гражданским и уголовным искам на духовенство, служащих и крепост¬ных крестьян епископии. «Путешествие», вып. II, с. 161—163. Обобщающие дан¬ные о подчиненности церковных дел того времени церковным и государственным инстанциям содержатся у митроп. Макария (Булгакова) — История Русской Церкви, т. XI, с. 182—204. Верное суждение об этом высказано у М. В. Зызыкина. Патриарх Никон, ч. II, с. 9—10.

 

46 П. Алеппский, вып. III, с. 47; митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 241.

 

47 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 284—285, 286—290.

 

48 Там же, с. 270.

 

49 П. Алеппский, вып. II, с. 181, 187; вып. III, с. 160.

 

50 Там же, вып. II, с. 166—167.

 

51 Там же, с. 104.

 

52 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 789.

 

53 П. Алеппский, вып. II, с. 108—109, 166.

 

54 Там же, вып. II, с. 103—104; вып. III, с. 3.

 

55 Там же, вып. II, с. 170—171.

 

56 Там же, вып. III, с. 162.

 

57 Там же, вып. IV, с. 129.

 

58 Там же, вып. III, с. 162—163.

 

59 Там же, вып. III, с. 121.

 

60 Там же, вып. III, с. 180.

 

61 Там же, вып. II, с. 122.

 

62 Там же, вып. III, с. 47—48.

 

63 К такому выводу приходят историки, далеко не симпатизирующие Никону. Каптерев, с. 109—112; митроп. Макарий, т. XII, с. 130.

 

64 Каптерев, с. 109.

 

65 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 231.

 

66 П. Алеппский, вып. IV, с. 20.

 

67 Там же, вып. III, с. 146—147.

 

68 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 234.

 

69 Там же, с. 235.

 

70 П. Алеппский, вып. III, с. 145.

 

71 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 235.

 

72 Там же, с. 138—139.

 

73 Там же, с. 124.

 

74 Там же, с. 127—129.

 

75 Там же, с. 135, примеч. 75.

 

76 Там же, с. 136.

 

77 Там же, с. 137.

 

78 Каптерев в указанном труде очень обстоятельно показывает руководящую и на¬правляющую роль о. Стефана Вонифатьева в деле намеченных обрядовых изме¬нений до возведения Никона на патриаршество и доказывает, что старообрядцы не знали этого и всегда ошибались на его счет. Каптерев, с. 127—135.

 

79 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 141 —143.

 

80 Там же, с. 179—186.

 

81 Там же, т. XI, с. 143—153.

 

82 Там же, т. XII, с. 280.

 

81 Каптерев, с. 258.

 

84 П. Алеппский, вып. II, с. 36; Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 281.

 

85 «Известие…», с. 54—55; Архим. Леонид. Историческое описание…, с. 20.

 

86 Об этом очень подробно у Каптерева, с. 234—260.

 

87 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 281—282.

 

88 П. Алеппский, вып. III, с. 171.

 

89 Там же, с. 170—171.

 

90 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 193—194.

 

91 Там же, с. 205—206.

 

92 П. Алеппский, вып. III, с. 78—79.

 

93 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 207—209.

 

94 П. Алеппский, вып. III, с. 136—137.

 

95 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 213.

 

96 Каптерев, с. 300.

 

97 Там же, с. 300—301; Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 215—217.

 

98 Каптерев, с. 302.

 

99 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 218.

 

100 Там же, с. 200; Каптерев, с. 301—302.

 

101 Каптерев, с. 303.

 

102 Там же, с. 135.

 

103 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 225—226.

 

104 Митроп. Антоний, с. 218.

 

105 П. Алеппский, вып. IV, с. 169.

 

106 Памятники русского старообрядчества (ПРС), с. 102.

 

107 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 309.

 

108 Архимандрит Леонид, с. 7.

 

109 ПРС, с. 106.

 

110 Митроп. Макарий. История…, т. XII, с. 312—313.

 

111 Там же, с. 320.

 

112 Там же, с. 318.

 

113 Там же, с. 395.

 

114 Там же, с. 405.

 

115 Там же, с. 414—415.

 

116 Там же, с. 383.

 

117 М. В. Зызыкин, ч. II, с. 69—70 и 81.

 

118 Там же, с. 349.

 

119 Митроп. Макарий. История, т. XII, с. 331.

 

120 Там же, с. 322—323.

 

121 Там же, с. 334.

 

122 ЦГАДА, ф. 27, д. 140, ч. I, лл. 298—401.

 

123 Митроп. Макарий. История, т. XII, с. 380.

 

124 Соловьев, кн. VI, с. 274.

 

125 Митроп. Макарий. История, т. XII, с. 381.

 

126 Там же, с. 478.

 

127 ЦГАДА, ф. 27, д. 140, ч. III.

 

128 Некоторые основные положения Патриарха Никона являются почти буквальными цитатами из высказываний Иоанна Златоуста, подборка которых содержится у М. В. Зызыкина. Например, «Престол священства на небесах» — см. Зызыкин, ч. I, с. 56; «Священство больше царства» — там же, с. 57 и 68. При этом Иоанн Златоуст относит превосходство «священства» над «царством» к делам спасения, к области церковной жизни и ее законов.

 

129 Зызыкин, ч. I, с. 208.

 

130 Митроп. Макарий. История, т. XII, с. 422—423.

 

131 Там же, с. 429.

 

132 Зызыкин, ч. I, с. 326—327; ч. II, с. 321.

 

133 Субботин, с. 182—185; Макарий, т. XII, с. 350—366.

 

134 Зызыкин, ч. I, с. 204—206.

 

135 Каптерев, с. 513.

 

136 Митроп. Макарий. История, т. XII, с. 433.

 

137 Там же, с. 472—477.

 

138 Там же, с. 517.

 

139 Там же, с. 479.

 

140 Соловьев, кн. VI, с. 246—247.

 

141 ПРС, сс. 1—3 и 266—270.

 

142 Субботин, с. 105—106.

 

143 Соловьев, кн. VI, с. 247; «Известие…», с. 47.

 

144 Митроп. Макарий. История, т. XII, с. 506.

 

145 Там же, с. 506—512.

 

146 М. А. Ильин. Каменная летопись Московской Руси. М., 1966, с. 16, 49—58.

 

147 О соотношении понятий собрания верующих и дома Божия в слове «церковь» очень подробно — у о. Павла Флоренского. Экклезиологические материалы. «БТ», вып. 12. М., 1974, с. 175-179.

 

148 Он же. Иконостас. «БТ», вып. 9. М., 1972, с. 96.

 

149 См. Л. Успенский. Смысл и язык икон. «ЖМП», 1955, № 6.

 

150 М. А. Ильин. Цит. соч., с. 58.

 

151 Г. В. Алферова. К вопросу о строительной деятельности Патриарха Никона. Сб. «Архитектурное наследство». М., 1969, № 18, с. 42—44.

 

152 И. Субботин. Дело Патриарха Никона. М., 1862, с. 245.

 

153 С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. VI. М., 1961, с. 264.

 

154 Митроп. Макарий. История Русской Церкви. Т. XII. СПб., 1883, с. 720.

 

155 И. Субботин. Цит. соч., с. 216—217.

 

156 М. А. Ильин. Цит. соч., с. 201.

 

157 Архим. Леонид (Кавелин). Историческое описание ставропигиального Воскре¬сенского, Новый Иерусалим именуемого, монастыря. М., 1876, с. 100.

 

158 Там же, с. 89—92.

 

159 Известие о рождении и о воспитании и о житии Святейшего Никона, Патри¬арха Московского и всея России, написанное клириком его Иоанном Шушериным. М., 1871, с. 34.

 

160 Там же, с. 50—51.

 

161 Там же, с. 50.

 

162 Архим. Леонид. Цит. соч., с. 14.

 

163 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 338.

 

164 С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 225—226, 250; 246—247; Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 247.

 

165 См., например, данный очерк, с. 170, 198.

 

166 Архим. Леонид. Цит. соч., с. 82.

 

167 Новый Иерусалим. Памятники архитектуры XVII—XVIII вв. Изд. «Советская Россия». М., 1971, с. 3.

 

168 Н. Субботин. Цит. соч., с. 217.

 

169 ЦГАДА, ф. 27, д. 140, ч. III, лл. 114—115 об.

 

170 Там же, л. 116.

 

171 «Известие…», с. 42.

 

172 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 458.

 

173 Известие, с. 42.

 

174 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII. с. 526—527.

 

175 М. В. Зызыкин. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи. Ч. I. Варшава, 1931, с. 210—213.

 

176 Известие.., с. 51—52.

 

177 Я. Л. Барсков. Памятники первых лет русского старообрядчества (далее — ПРС). СПб., 1912, с. 106—108.

 

178 Архим. Леонид. Цит. соч., с. 14.

 

179 Творения новоиерусалимских поэтов составили даже особую «школу» и стали видным явлением литературной жизни России 2 й половины XVII в. (А. М. Панченко. Русская стихотворная культура XVII в. Л., 1973, с. 103—116).

 

180 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 686.

 

181 Все официальные документы судебного процесса над Никоном опубликованы. Среди них нет протокола заседаний, хотя, по свидетельству самого Никона, прото¬кольная запись велась по ходу процесса (ПРС, с. 97). Сохранилась официальная за¬писка о всем соборном суде, составленная после окончания Собора и излагающая события и речи участников, как видно, по памяти автора, без особой системы. Имеется также сочинение Паисия Лигарида «История Собора на Никона», написанное очень предвзято и тоже после окончания процесса. В «Известии…» Шушерина есть рассказ о Соборе, написанный также много лет спустя после события и, как видно, со слов монахов, бывших с Никоном на суде. Все три источника излагают последовательность процесса далеко не одинаково. Судя по всему, и действительный ход соборных засе¬даний не имел четкой последовательности в обсуждении вопросов, отличался заметной «стихийностью»; начинали обсуждать одно, но отвлекались на другое, к одному и тому же вопросу возвращались потом по нескольку раз. Трудно даже в точности установить, сколько было судебных заседаний. Одни различают заседания 1 и 3 де¬кабря, другие полагают, что это было одно заседание. Историки С. Соловьев (цит. соч., кн. VI, с. 256—268), митрополит Макарий (цит. соч., т. XII, с. 685—782), Н. Суб¬ботин (во всем своем сочинении) пытаются, насколько возможно, восстановить ход Собора против Никона, достаточно основательно используя сохранившиеся документы. В настоящем очерке мы опираемся на их исследования, восполняя данные одного автора данными другого и принимая перечень судебных заседаний, предлагаемый митрополитом Макарием.

 

182 Это обычный запрестольный выносной крест кипарисового дерева. В 1964 г. он был найден автором этих строк среди обломков довоенного музея в б. Новоиеруса¬лимском монастыре, в развалинах Воскресенского собора. На бронзовом яблоке между крестом и рукоятью вырезана надпись: «Сей честный крест Святейшего Никона Патри¬арха обложен из монастырского серебра… епископом и кавалером Амвросием…». Крест затем был передан в мастерские им. И. Грабаря.

 

183 Известие.., с. 61—62.

 

184 С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 256; митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 704.

 

185 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 309, 711.

 

186 Н. Субботин. Цит. соч., с. 156.

 

187 Известие.., с. 62, 65—66.

 

187 Детально исследовав этот вопрос с историко-канонической точки зрения, проф. М. В. Зызыкин приходит к обоснованному выводу о том, что Патриарх Никон «не от¬рекался от престола, а только от непокорной паствы, под которой разумелись первый сын Церкви — царь и окружавшие его бояре» (М. В. Зызыкин. Цит. соч., ч. II, с. 235).

 

189 Известие.., с. 66—69.

 

190 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 731; С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 264.

 

191 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 730: С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 264.

 

192 М. В. Зызыкин. Цит. соч., ч. I, с. 215—217.

 

193 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 741—743.

 

194 Там же, с. 743.

 

195 Там же, с. 739.

 

196 Н. Субботин. Цит. соч., с. 244—249.

 

197 Там же, с. 244—245.

 

198 Известие.., с. 73.

 

199 С. М. Соловьев. Цит. соч.. кн. VI, с. 268.

 

200 Митроп. Макарий. Цит. соч., т. XII, с. 754.

 

201 Там же, с. 757.

 

202 Там же.

 

203 Там же, с. 782.

 

204 ПРС, с. 93—104.

 

205 Известие.., с. 80.

 

206 С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 270.

 

207 Известие.., с. 88—89.

 

208 С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 273.

 

209 Там же, с. 275.

 

210 Там же, с. 323.

 

211 ПРС, с. 105—116.

 

212 С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VI, с. 277.

 

213 Известие.., с. 90.

 

214 Там же, с. 91.

 

215 С. М. Соловьев. Цит. соч., кн. VII, с. 195—196.

 

216 Известие.., с. 93—94.

 

217 Архим. Леонид. Цит. соч., с. 41.

 

218 Известие.., с. 99.

 

219 Там же, с. 101.

 

220 Там же, с. 104.

 

221 Там же, с. 107.

 

222 Архим. Леонид. Цит. соч., с. 54.

 

223 Там же, с. 50—53.

 

224 Известие.., с. 109.

 

225 И. Бриллиантов. Патриарх Никон в заточении на Белоозере. СПб., 1899, с. 122; Митрополит Антоний. Восстановленная истина. О Патриархе Никоне. Полное собра¬ние сочинений. Т. IV, дополнит. Киев, 1919, с. 245. Проф. М. В. Зызыкин совершенно убежден в святости Патриарха Никона. Предисловие к своей книге он заканчивает собственной молитвой: «Святителю отче Никоне, моли Бога о нас!»

 

 

 

 

Лев Лебедев Патриарх Никон

Comments are closed.