browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

МОЕ ВОСКРЕСЕНСКОЕ ДЕТСТВО. По воспоминаниям Н.А. Лебедевой

Posted by on 24.01.2012

Материал предоставлен краеведческим обществом «Наследие»

МИНУВШЕЕ. (Из воспоминаний Н.А. Лебедевой)

Наталья Алексеевна Лебедева — доктор геолого-минералогических наук, участник многих научных экспедиций. Вместе со своим мужем — известным географом, краеведом, писателем Юрием Константи¬новичем Ефремовым — ей удалось осуществить много добрых и полезных дел в области охраны запо¬ведных территорий России, Кавказа. Именем Лебедевой названо одно из высокогорных озер Кавказа. А ещё — Наталья Алексеевна просто очень хороший человек. Ее жизнь во многом связана с нашим городом. Истринское краеведческое общество «Наследие» предоставляет вниманию читателей фрагменты вос¬поминаний Н.А.Лебедевой.

 

МОЕ ВОСКРЕСЕНСКОЕ ДЕТСТВО

 

Далекое мое детство… Оно начиналось «Под венками». Именно так называлась мест¬ность, расположенная к северу от тогдашней границы нашего города, когда он звался еще Воскресенском. Старые жители Истры до сих пор помнят это название.

В 1909 году мой отец Алек¬сей Александрович Лебедев получил назначение на долж¬ность ветеринарного врача в город Воскресенск. Под строи¬тельство ветеринарной лечеб¬ницы отцу был отведен участок в местечке с поэтическим назва¬нием — «Под венками». Располо¬женная в междуречье — Истры и ее притока — речки Песочной, эта местность была чрезвычай¬но живописна. На пологих хол¬мах и понижениях здесь были разбросаны березовые рощи, разделенные лугами, полями ржи, овса или клевера. В рощах было всегда много белых гри¬бов, земляники, гнездилось мно¬го птиц, а над полями весной звенели жаворонки, кричали коростели. Горожане любили ходить сюда на прогулки, за грибами, ягодами, а е старину, по всей вероятности, здесь про¬водили какие-то праздники, пле¬ли венки. Думаю, от этого и про¬изошло название местности — «Под венками».

Это были замечательно красивые места.

Помню, бабушка водила ме¬ня в городскую церковь — цер¬ковь Вознесения (на этом месте сейчас завод «Углемаш»).

Это были 20-тые годы прошлого столетия, церкви тогда еще со¬хранялись. По большим празд¬никам, особенно на Пасху, гул и перезвон колоколов церквей в Дарне, Никулине, Покровском-Рубцово плыл волнами в небе по всей округе. Это была потря¬сающая душу музыка. Отчетли-во запомнились заутрени на Пасху. Запах еловых веток, ус¬тилавших пол храма, пение пев¬чих, голос священника. Конечно, я ни слова не понимала из того, что пели и говорили в службе. Но чувствовала красоту и тор¬жественность происходящего.

А время послереволюцион¬ное было смутное. Появилось много проходимцев. Нас, детей, иногда увозили ночевать в боль¬ницу, в дома врачей — там боль¬ше было людей, а значит, безо¬пасней. К окнам приделывали глухие ставни. Что-то чувствова¬лось в воздухе тревожное: ста¬рое еще жило, но приходило что-то новое, непонятное.

Таким непонятным, тем бо¬лее для меня — еще девочки, было явление так называемой «Красной Пасхи». Было это, вероятно, году в двадцатом или двадцать первом, так что мне тогда было лет 5-6. Бабушка взяла меня к заутрене, и я, на¬верное, первый раз участвовала в крестном ходе со свечкой в руке. Было очень красиво, тор¬жественно, гудели колокола. Вдруг навстречу крестному хо¬ду, по Крестовской улице (ныне Первомайская), вывалилась большая толпа людей, наряжен¬ных чертями, клоунами. Все они громко кричали, прыгали, факе¬лы в их руках дымились и дерга¬лись. Крестный ход заволновал¬ся, послышались возмущенные возгласы, кто-то заплакал. Ба¬бушка быстро увела меня в ка¬кой-то переулок, приговаривая — «не бойся, не бойся, это комсо¬мольцы ряженые беса тешат».

И еще вспоминаю один эпи¬зод того времени, отпечатав¬шийся в памяти. По дороге из города, мимо ветлечебницы, в сторону Рычкова шла колонна детей в белых кофточках с крас¬ными галстуками — пионеры. Впереди шла взрослая девушка, тоже с красным галстуком. Она почему-то часто разворачива¬лась и громко, страшно сердито и резко что-то кричала детям. Те шли строем, но как-то хмуро, с испуганными лицами. На нас, вольных малых людей, это про¬извело тяжелое впечатление. Так или иначе, но во всю мою жизнь меня не потянуло запи¬саться в пионеры или комсо¬мол. Чем-то гнетущим и одно¬временно нестерпимо скучным все это казалось. Тем более, что мы, дети, жили у себя «под вен¬ками» вольно и весело, хотя, по скудости тех лет, игрушек было мало, да и были они, в основ¬ном, самодельные. Сладостей, угощений особенных тоже не было. Когда мне кто-то привез из Москвы плитку шоколада, я бросила ее, как простую дощеч¬ку, в ящик с игрушками, т.к. ни¬какого шоколада в своей жизни еще не видела.

Во времена НЭПа, в начале и середине 20-х годов, жизнь немного полегчала, появилось много маленьких частных лавок, торговавших продуктами, разно¬го рода ремесленными товара¬ми (люди провинции ведь всё умели делать, жили своим тру¬дом).

Я помню, в городе на площа¬ди, почти рядом с аптекой поя¬вился такой магазин: «Мясная, рыбная, колониальная торговля И.П. Чудакова». По этой вывес¬ке я училась читать… Особенно задерживалась на странном для меня, заморском слове -«колониальная»…

Сам И.П. Чудаков жил в маленьком голубом домике на окраине города, посадил пре¬красный сад. Потом этот Чуда¬ков куда-то исчез, магазин его закрыли. Стали исчезать неве¬домо куда и другие люди…

МОЙ ОТЕЦ — ВЕТЕРИНАРНЫЙ ВРАЧ

Мой отец — Алексей Алексан¬дрович Лебедев — происходил из старинного священнического рода Лебедевых, проживавших в Тверской губернии. Поэтому неудивительно, что после окон¬чания сельской школы отец по¬ступил в семинарию. Окончив ее, поступил в Харьковский уни¬верситет. Он мечтал стать вра¬чом, поступить на медицинский факультет. Но здесь требовалось внести залог на сумму 50 рублей. По тем временам это были боль¬шие деньги. Дед, имея большую семью, не мог помочь. Пришлось пойти на ветеринарный факуль¬тет, где денег не требовалось. После окончания университета мой отец был направлен в Орен¬бургскую губернию на борьбу с сибирской язвой. После возвра¬щения оттуда отец женился на Клавдии Петровне Мясниковой, моей маме.

И вот, в 1909 году, — назна¬чение в город Воскресенск Зве¬нигородского уезда Московской губернии. Необходимо было поднять ветеринарное дело в уезде.

У моих родителей появилось в городе много друзей и знако¬мых, прежде всего это были врачи Воскресенской больницы:

Зинин Гермоген Васильевич, Боголюбов Константин Алек¬сандрович, Зиновьева Людмила Сергеевна, Ревелева Наталья Васильевна (заведующая дет¬ской консультацией и жена Г.В. Зинина), семья Белевичей. Отец познакомился также с вла¬дельцем усадьбы Покровское -Рубцово — Тимофеем Саввичем Морозовым (сыном выдающего¬ся предпринимателя и мецената Саввы Морозова), к которому часто приезжал на его конный завод — лечить лошадей.

Кроме знакомства с жителя¬ми Воскресенска и его окрест¬ностей, завязалась дружба с жителями Звенигорода. Оттуда часто приезжал замечательный человек и врач — Дмитрий Ва¬сильевич Никитин. Он заведо¬вал тогда звенигородской боль¬ницей, а до этого был личным врачом Льва Толстого.

В сохранившихся воспоми¬наниях доктора Д.В. Никитина имеются яркие характеристики работы врачей Звенигородского уезда. Например, воскресенско-го старшего санитарного врача Л.С. Зиновьевой. Без ее разре¬шения нельзя было срубить де¬рева, испортить застройкой ни один участок заливных лугов. Уже тогда она строжайшим об¬разом следила за экологиче¬ским здоровьем своего уезда.

В 1914 г. началась 1-ая ми¬ровая война. Отец был призван в армию военным ветврачом. Так он оказался на фронте и прошел все испытания войны.

По окончании войны, в 1918 г. отец вернулся в Воскресенск, чтобы продолжать свою работу, заканчивать строительство ве¬теринарной лечебницы и орга¬низовывать работу участковых ветврачей.

Время настало трудное, Вос¬кресенск стал уже не таким, ка¬ким был до революции и войны. Красивые белые особняки по Дворянской улице (сейчас это улица Советская) и в парке над обрывом к Истре опустели, час¬тично были разрушены или за¬няты общежитиями. Новоиеру¬салимский монастырь был за¬крыт, колокольный звон запре¬щен — якобы он мешал трудя¬щимся…

С конца 20-х годов в городе стало появляться много нового люда — это были крестьяне, с семьями, какие-то тихие, запу¬ганные-беглецы из деревень, где шло раскулачивание и кол¬лективизация. Отец брал неко¬торых на работу в качестве санитаров, рабочих. Одного, помню, звали Яков Иванович, а жену — Проса, видимо, Праско¬вья. Был у них и сын. Работали они старательно.

Поток раскулаченных нарас¬тал, бегство крестьян в города продолжалось. Отец рассказы¬вал, сколько бежало, сколько сослано было знакомых ему хозяйственных, умных мужиков из окрестных деревень. А сюда, в Подмосковье, все шли и шли беженцы из деревень других областей — Тверской, Вологод¬ской и других.

В 1937 году в Истре ( Воскре¬сенск был переименован в город Истра в 1930 г.), как и по всей стра¬не начались массовые аресты горожан, интеллигенции. В октябре 1937 г. арестовали и моего отца. И это при том, что отец пользовался в районе большим уважением как превосходный специалист и чест¬нейший человек. Я уже училась в это время в Москве — в универси¬тете. Сразу приехала в Истру и побежала в милицию (она распола¬галась тогда на углу Крестовской улицы и площади). Никто меня не задержал, и я ворвалась как раз в тот момент, когда моего отца вели с первого этажа на второй (видимо, на допрос). Мы только успели обняться, но сопровождаю¬щий милиционер стал меня отго¬нять и быстро увел отца наверх.

Мама моя была в ужасном состоянии, молча сидела в крес¬ле, плакала. Кругом валялись бумаги, книги, вещи — после обыска. От мамы не отходила наша собака Бек. Иногда она клала голову на колени мамы и из собачьих глаз катились сле¬зы. Такого я еще не видела. Через несколько дней арестова¬ли друга моего отца — доктора Г.В. Зинина. Его жена была тоже в каком-то полупомешанном состоянии (позже она и совсем сошла с ума).

В те дни я, как челнок, пере¬бегала от одной несчастной женщины к другой. Но что мож¬но было сказать? Как утешить?

Моего брата Алексея тут же уволили с плотины Истринского водохранилища, где он работал и жил с женой и маленьким сы¬ном. Меня в МГУ почему-то не тронули, но, как оказалось, на¬чальству доложили уже на сле¬дующий день об аресте моего отца. Кто так подшустрил — не знаю до сих пор.

Гермогена Васильевича Зи¬нина расстреляли в ту же осень. Его останки захоронили в общей могиле расстрелянных людей в пос. Бутово Московской облас¬ти. Но долго ходили слухи, что его будто видели то в одном месте России, то в другом. Его очень любили в городе.

Я знаю, что одна особенно преданная ему медсестра больницы езди¬ла даже на Дальний Восток, услыхав, что кто-то видел его там. О хороших людях всегда создают легенды, в их смерть не могут поверить.

Отцу дали 10 лет лагерей по статье 58/10 — антисоветская агитация. Он был отправлен в Мариинский лагерь Сибири. Но срок ему сократили, и в 1940-м году он вернулся домой. Это досрочное освобождение части заключенных было связано с какой-то сменой в руководстве НКВД (когда меняли Ежова на Берию). Кроме того, везде на¬чался массовый падеж скота -нужны были ветеринары.

Вернулся отец неузнавае¬мым — старый, больной, с выби¬тыми зубами. Ему не разрешили жить в Истре — дали 100-километровую зону. Поэтому он поступил работать ветеринаром в г. Ржев. Приезжать в Истру с ночлегом, навестить семью, тоже не разрешали. Так он и проработал в Ржеве до 1941 года. Лишь после смерти Ста¬лина, в пятидесятые годы, за¬прет был снят.

Когда началась война и немцы стали подступать к Москве, отцу поручили сопровождать эвакуа¬цию стада крупного рогатого ско¬та в восточные районы. Так вме¬сте со стадами скота отец дошел до Ярославской области.

Тяжелейшие годы войны, скитания, нелегкое послевоен¬ное время… Много еще испыта¬ний было в жизни отца. Но где бы он ни жил, где бы ни трудил¬ся, всюду он хотел сделать жизнь вокруг чище, красивее. И недаром помимо работы по спе¬циальности ветеринара, он был инициатором посадки плодовых садов в Истринском районе. Его помощницей в подвижнических трудах всегда была моя мама.

Отец умер 27 июля 1968 го¬да, мама в 1970 году, 1 августа. Оба похоронены на старом кладбище города Истры.

 

ВОЙНА. МОЯ БАБА МАША

Немцы подступали к Истре. Мама решила ехать к моему отцу в Ярослав¬скую область. Я же в это время училась в аспирантуре МГУ, который уезжал в эвакуацию, в Ашхабад.

Моя бабушка, баба Маша — Мария Васильевна Мясникова сказала, что нику¬да не уедет из Истры, что немцы ее, ста¬руху, не тронут. А здесь был наш дом, сад, запасы продовольствия. А главное, многие наши знакомые из города тоже не намере¬вались уезжать и уговаривали нас оста¬вить дома бабу Машу. И мы, я и мама, уехали, оставили ее в Истре.

С тех пор минуло 64 года, а я не могу ни забыть этого дня, ни простить себе, что оставила тогда бабу Машу. Я видела, что в самый момент сборов, в день отъезда она заколебалась. Ей, ви¬димо, стало страшно, одиноко. Но я уез¬жала в Ашхабад с двухлетней дочкой и старой теткой. В жару, в Среднюю Азию. Как там мы будем? А главное, все мои мысли были сосредоточены на од¬ном — как увезти дочку подальше от вой¬ны, как сохранить ее. И я уехала. Мама тоже уехала.

… Немецкая бомба упала рядом с нашим домом. Он разрушился и сгорел. Каким-то чудом бабушка осталась жива — видимо, пряталась вместе с соседями в вырытой щели — бомбоубежище на территории ветеринарной лечебницы. Осталась живой и наша собака, немец¬кая овчарка Бек.

Бабу Машу приютил у себя в домике на 2-й Клинской улице (ул. Урицкого) наш городской почтальон. Собака не захотела уходить и осталась жить в раз¬валинах дома. Пока не вошли в город немцы, баба Маша ходила кормить Бе¬ка, обитавшего в развалинах. Это мне рассказали фельдшер ветлечебницы, работавший с моим отцом, Ян Янович Рейжек, и его жена. Рассказали и о том, что, когда пришли немцы, они убили со¬баку, так как она кинулась на них, защи¬щая развалины дома.

В ноябре 1941 года немцы оккупиро¬вали Истру. Жителей города загнали в разные лагеря. Баба Маша попала в лагерь в поселке Сокольники. Здесь жителей города поместили в подвале детского дома для глухонемых детей. И сейчас на стене, при входе в этот подвал прибита мемориальная доска, свиде¬тельствующая о том, что здесь размеща¬лись жители города в ноябре 1941 года.

В том ноябре стояли страшные моро¬зы. Люди в подвале замерзали, кое-как обогреваясь у костра из подобранных рядом сучьев. У бабы Маши был с собой мешочек сухарей, и она подкармливала тех, кто не успел прихватить с собой еды. Но, видимо, она уже заболевала. Как мне рассказывали потом, она угова¬ривала людей сделать в снегу подкоп под оградой из колючей проволоки и бежать из этого лагеря в город, домой, к дочери. Наверное, сознание уже пута¬лось, она забыла, что дочь ее давно уе¬хала из Истры.

Тем не менее, однажды ночью баба Маша все-таки сделала подкоп под ко¬лючую ограду и одна сбежала из лагеря. Трудно и страшно вообразить мне те¬перь, как она одна, старуха, в глухую морозную ночь шла по дороге через тем¬ный Ермолинский лес. Только к утру следующего дня она добрела до больни¬цы и там упала, потеряв сознание. Здесь-то и увидел ее наш городской поч¬тальон, у которого она жила, когда сго¬рел наш дом. Именно он и рассказал моей маме все, что я описала выше. Кое-как он привел бабу Машу в чувство и довел ее до своего дома. Там он уло¬жил ее в постель. Она бредила.

Немцы уже последние дни доживали в Истре.

К востоку от города в Манихино шли бои. Оставшимся в городе жите¬лям было запрещено выходить из своих домов. Вышедшего из калитки Пашу Щапова, сына санитара из нашей ветлечебницы, сразу застрелили. Расстреляли также родственника второго ветврача (по-моему, по фамилии Смирнов) за то, что он попросил солдат не рубить на дрова яблони.

Все затаились, притихли. Фронт гре¬мел у границ Истры. Немцы дали коман¬ду поджечь город. Отступая из Истры, они оставили подразделение поджигате¬лей, которые улицу за улицей стали под¬жигать город.

А баба Маша умирала в домике на¬шего почтальона. Когда дошла очередь до этого дома, они сожгли его вместе с умирающей.

Позже почтальон, рассказывая маме об этих днях, говорил, что он, якобы, вызвал немецкого врача и тот сделал бабе Маше укол, перед тем, как дом сожгли вместе с ней. Думаю, что расска¬зал он это исключительно для утешения моей мамы. Где уж тут было до врачей и уколов, когда шел бой, немцы уже поки¬нули Истру, оставив в арьергарде лишь роту поджигателей.

Я горько жалею, что после маминых рассказов не запомнила фамилию того почтальона, который дважды спасал мою бабушку. Спасал, рискуя собствен¬ной жизнью.

Но у этой истории оказалось неожи¬данное продолжение летом 2004 года.

При содействии Истринского краеведче¬ского общества «Наследие», я познако¬милась с Людмилой Ивановной Каралюнец — старожилом Истры, знавшей поч¬тальона с улицы Урицкого. Она показала то место, где стоял когда-то дом поч¬тальона. Огромное ей спасибо! И я побывала на этом священном для меня месте… Взяла горсть священной для меня земли, принявшей в декабре 1941 года прах моей доброй и свободолюбивой бабы Маши.

Материал предоставлен Истринским краеведческим обществом «Наследие»

 

 

Comments are closed.