browser icon
You are using an insecure version of your web browser. Please update your browser!
Using an outdated browser makes your computer unsafe. For a safer, faster, more enjoyable user experience, please update your browser today or try a newer browser.

Калифорния

Posted by on 21.03.2012

Это путешествие было одним из самых значимых – может, поэтому долго о нём не рассказывала. Большое видится на расстоянии, и должно пройти время, чтоб предстала целостная картина.

В том советском прошлом уже остался за плечами неудачный брак с острыми осколками несбывшихся надежд. Отягощённые денежными и зачётными долгами будни были заполнены нелюбимой работой и учёбой в вечернем институте. А также вечным недосыпом, ежедневной четырёхчасовой дорогой в оба конца, затянувшейся депрессией. Субботы были заняты контрольными где-то на «Курской», воскресенья — мелкими домашними хлопотами в безрадостной среде «коммуналки». Угнетала замызганная платформа «Ленинградская» со старым мостом и дырявым асфальтом, унылые здания по пути, мрачная толпа, томительное ожидание пригородной электрички. Безнадёгой тянуло от пустых магазинов и очередей последних советских лет. Казалось, этому не будет конца, и вся жизнь пройдёт в беспросветной серости загибающегося государства.

…Мы тогда работали в одном московском проектном институте, и нас, человек 20 молодых специалистов и опытных инженеров отправили в подшефный совхоз на картошку. За это давали отгулы, которые мне были необходимы для учёбы в институте. Нам предстояло жить на агробиостанции, где стояли небольшие деревянные домики, в которые нас поселили. Выдали постельное бельё, одеяла, обогреватели и по две телогрейки на каждого – мы так по две их и носили.

 

Колхоз

 

Эстакада, куда подавалась на сортировку картошка, привезённая с полей – это открытая всем ветрам площадка, и мы ужасно мёрзли, перебирая и ссыпая картофель в мешки. Процесс шёл непрерывно, и поначалу от движущихся транспортёров и монотонной, требующей внимания работы, кружилась голова. Потом привыкли. Жгли в стороне от сортировки костёр, к которому время от времени бегали греться. Заодно пекли в нём картошку. Мыли её предварительно на колонке, а потом, разгребая золу, ловко ставили туда ведро с картошкой вверх дном и обкладывали его дровами. Картошка выпекалась рассыпчатая, с румяными бочками.

На обед ходили совхозную столовую, где нас кормили бесплатно, вкусно и сытно.

С обеда топали по жидкой грязи, доходившей чуть не до колен, благо, у всех были высокие резиновые сапоги, полученные вместе с телогрейками. Путь пролегал мимо фермы. Доярки, завидев нас, выносили ведро тёплого парного молока, и мы его тут же на всех распивали.

Потом лезли в длинную ферму, находившуюся неподалёку от сортировки и набитую сеном. Зарывались от холода в душистое сено с головой и спали оставшиеся полчаса до конца обеденного перерыва.

Если удавалось засветло закончить работу, шли пешком через деревни, сады. Год выдался урожайным на яблоки – за копейки покупали их вёдрами. Иногда кто-нибудь из деревенских скажет: на всех Бог послал — и даст, сколько унесёшь, бесплатно. Целые мешки яблок приносили наши ребята из агробиостанционного сада.

 

Наши домики делились на две половины – мужскую и женскую, меблированные металлическими койками и тумбочками. Душ находился в отдельном помещении, изредка работал. Но водопровод был в каждой комнате: раковина, кран, тонкая струйка холодной воды. По темноте, наполнив бутылки, мы ходили с ними в кусты для совершения вечернего туалета.

Вставали рано – в шестом часу в комнате начинали звучать тревожные позывные «пи.. пи…». Страшно было выбираться из-под одеяла в холодную утреннюю темноту, запихивать ноги в холодную обувь. Умывались из бутылок на улице, чтоб не создавать очередь к раковине. Чистили зубы, подержав несколько мгновений щётку с пастой во рту, чтоб согреть — зубы стыли. Затаив дыхание, обдавали лицо ледяной водой.

Но была особая прелесть в этих осенних утрах, в самих заморозках – иней хрустел под ногами, пах на траве свежим огурцом и чем-то ещё, терпким, осенним. Начинало светать, и, если не моросил дождь, то солнце светлыми косыми лучами пробивало туманную дымку над землёй, разноцветными искрами дробило и плавило иней. Становилось тепло, радостно.

Окрестности Павловской Слободы, где находился совхоз «Путь к коммунизму» называли Русской Швейцарией. Здесь живописно извилисто текла Истра. На её высоком берегу стояли берёзовые и сосновые рощи. Мы, порой, ходили по тропинке этим берегом, усыпанном чёткими на ещё зелёной траве жёлтыми берёзовыми листьями и шишками. Внизу плескалась и журчала по камешкам чистая неглубокая Истра. За ней вдали просматривались холмистые просторы — поля, перелески.

Как чудесно пахла эта незабвенная подмосковная осень, как щемяще была она хороша…

 

Новенький

 

В первый вечер на мужской половине одного из домиков был назначен банкет, на котором предстояло всем нам поближе познакомиться (мы были из разных отделов) и отметить начало колхозной вахты. «Сложились» и заслали гонца, который доставил к столу рюкзак с портвейном и консервами. Ребята затащили с терраски в свою комнату теннисный стол, накрыли его казённой простынёй, а девушки сварили картошки, настряпали нехитрых салатов из капусты и моркови.

Когда стол был уже накрыт, прибыл новичок. Мы рассаживались, а он на своей койке разбирал вещи, чувствуя себя неловко – его не звали к столу, а уйти было некуда. Я позвала его за стол. Тот, кто сидел со мной рядом, ворчал, что не хватит портвейна, ответила, что поделюсь своим. Новенький сел рядом, робея среди нашей вечно острящей, весёлой и довольно просвещённой компании. (Много узнавала тогда нового для себя – разговоры шли о запрещённых и неизвестных мне авторах, политических темах, обсуждались поэзия, законы физики, последние нашумевшие фильмы, тайны мироздания и банальности бытия…)

С того дня «новенький» стал моим постоянным спутником. Работала ли — держал и оттаскивал мой мешок с картошкой, шла ли через «хляби» среди подружек — «чавкал» сапогами сзади; в обеденный перерыв садился за один со мной стол, утром держал местечко в автобусе, которым нас возили на сортировку. (Вообще, мужчины нас опекали, старясь согреть, принести какой-нибудь гостинец, овощ, создать максимум комфорта при минимуме возможностей).

Иногда я, шутя, от него пряталась – за какой-нибудь столб или угол. Он так растерянно останавливался и начинал озираться по сторонам, чем смешил народ.

Однажды мы перебирали картошку на складе, а по радио передавали какой-то старинный вальс. Он подошёл ко мне и пригласил коротким поклоном, как дореволюционный офицер. Я молча встала с перевёрнутого ведра, сбросила грязные перчатки и положила руку на его плечо.

В сыром полуподвале, освещённом 60-ватной лампочкой, среди гор картошки, на глазах наших девчонок и местных работниц, в двойных телогрейках и тяжёлых резиновых сапогах мы неслись в танце. И — всё исчезло вокруг, кроме радостной, счастливой музыки, кроме этого стремительного движения, почти полёта.

После танца он раскланялся с серьёзным видом, а я грациозно, как придворная дама села на рабочее на место (то есть, ведро). Шутка, конечно, но в душе ликовал вальс, и продолжалось движение другой, прекрасной нездешней жизни.

Отсюда всё и началось. Ощущение чего-то небывалого, очень хорошего, надежду дал мне этот человек с самого начала нашего знакомства. Как будто далеко-далеко, из тьмы засветился вдруг разноцветный новогодний огонёк, как предвкушение чуда, необычайной перемены…

 

Зима

Он дарил мне пластинки Вивальди и лютневой музыки. Ею звучит та зима в моей памяти. Мы бывали с ним в театрах, концертных залах, ресторанах. У меня в комнате всегда теперь стояли гвоздики – единственные тогдашние цветы. Мы вместе ходили обедать, он тайком приносил и клал на мой рабочий стол булочки и пирожные. Вечерами, после работы давая уроки математики, английского, помогал расплатиться с долгом. Впервые обо мне заботились…

На Новый год меня пригласил друг, молодой режиссёр – отметить праздник в компании с актёрами и поэтами — куда-то на дачу в Подмосковье. Он поехал со мной. Помню станцию, рельсы в розовом свете вечера, группку ребят, нагруженных рюкзаками; длинная заснеженная деревенская улица привела нас в бревенчатый дом около леса. Вечерело, зажигались фонари и звёзды.

Топчемся на крылечке, отряхиваем веником снег. Проходим сени, в кухне тепло, уютно, топится большая белая печь. Хозяйка улыбается, на столе лежат приготовленные для салатов овощи, продукты, стоит горка чистых тарелок. Берусь помогать готовить. А в комнате уже наряжена ёлка, накрыт праздничной скатертью стол.

Здесь мы провожали старый год.

А Новый встречали в лесу – приёмник, висевший на суке, передавал бой курантов, хлопало шампанское, кричали «ура». Катались на санках, а потом до рассвета читали стихи. Мне нравилось нравиться, быть в центре внимания, а Он словно немного со стороны наблюдал за нашим весельем, стараясь не мешать… Тогда стало появляться в его взгляде что-то отстранённое, тревожное.

 

Перемены

 

Он говорил, что я похожа на него, предлагал пожениться. Писал мне смешные стихи. Весной мы ходили на фильмы Тарковского, бродили по закоулкам старой Москвы. Как много было тогда зелени в старой Москве, как замечательно пахла молодая листва в мае после коротких ливней. В лужицах, отражавших розовое вечереющее небо, лежали тополиные серёжки. Зацветала сирень.

Мы мечтали, как замечательно проведём лето, поедем на море…

И — наступило лето. Ярким солнечным днём сидели на лавочке в Лужниках, я плакала – он сказал, что уезжает в Америку. Навсегда.

Всё вдребезги, всё снова в осколках…

Ему тогда было уже известно, что вскоре станется с Россией. Он говорил, что нужно увезти отсюда бывшую жену, ушедшую от него к какому-то художнику – «вместе с детьми, ради детей, во чтобы то ни стало». Когда-то он уже просил, чтоб ему открыли визу — хотел уехать к сестре заграницу, но тогда его не отпустили, выгнали с работы. Он, блестяще окончивший университет, был надолго выкинут на задворки жизни, мыкался, работал в котельной истопником.

Подули ветры перемен. Из страны разрешили уезжать – ему тоже.

Нужно было продавать вещи, оформлять документы, визы на всё семейство. Он «рвался на части», по два раза в день звонил мне на работу, просил срочно спуститься на улицу. Пять минут держал меня за руку, прижимал к себе и убегал… Этот надрыв продолжался до октября, и когда, он, наконец, уехал, то через всю свою грусть я вздохнула с облегчением.

На Новый год получила от него две открытки из Италии и Австрии – и стала счастливой. Но время шло, больше известий не было…

Весной я познакомилась со своим будущим мужем. Но об этом потом.

 

Свободна!

 

Осталась позади ещё одна зима, прошла весна. Окончилась очередная сессия. В конце июня я простудилась и оказалась в больнице. Стояло удивительное лето – ночью шли проливные дожди, а днём больничный парк купался в солнце, утопал в высоких пышных травах, в благоуханной листве. После процедур брала томик Бунина, уходила из палаты в парк читать, по пути рвала с дерева зелёные яблоки. Однажды кто-то сзади прикрыл мне ладонями глаза – его брат привёз мне первое письмо. Письмо о том, что он пришлёт мне вызов, что «хватит драм и пора всё решить».

С тех пор он стал звонить. У меня не было своего телефона, в соседнем подъезде жила моя бабушка, он звонил к ней, и она с балкона кричала мне в открытое окно: «иди к телефону!».

Он поселил своих близких в Массачусетсе, выписав бывшей жене из СССР её художника, а сам перебрался в Калифорнию.

Приглашение пришло в июле; пройдя мытарства, я встала в длинную очередь у посольства, где люди дежурили по ночам, чтоб навсегда покинуть летящую в пропасть родину.

…Высокий рыжий американец протянул в окошко руку с моим паспортом, отказав в визе.

Но на следующий год я всё-таки получила визу, снова пройдя десятки разных инстанций. Опять оказалась у того же окошка, и тот же американец тем же движением уже подавал мне в окошко пустой паспорт. Но не успел – молодая американка в зелёном свитере, что работала вместе с ним, внимательно посмотрев мне в лицо, отвела его руку, взяла паспорт и поставила штамп – лети.

Срывающимся от волнения голосом кричала я в телефон на тот конец света – свободна, отпустили. Деньги на билет он мне уже переслал, оставалось билет купить.

 

С Ольгой мы познакомились в аэропорту, в очереди за билетами. Узнали, что их можно купить не раньше, чем через два месяца, когда как раз кончится виза.

Ольга говорила, показывая на карту: «Смотри, где Лос-Анджелос, и где Вашингтон. Зачем нам лететь через Вашингтон, когда можно через Мексику?» «Ну и полетели» — сказала я.

Билеты в Мексику продавались свободно. Оставалось получить мексиканскую визу. Это заняло ещё два дня – мы нашли посольство где-то в глубине старой Москвы, созвонились, и без особых заморочек получили желаемое. Билеты на самолёт лежали у нас в кармане.

Я прощалась с родиной, бродила по берегам Истры, прижималась щекой к шершавой монастырской стене. Перед отъездом собрала родственников. Не знала, вернусь ли обратно.

 

Путь

 

После Шеннона было одиннадцать часов перелёта. Как это описать? Неприятно. Когда самолёт остановился на взлётной полосе в аэропорту Кубы, пассажиры аплодировали экипажу.

Вышли из самолёта в тропики. Шли до аэропорта, как по парилке, а внутри в зале работали кондиционеры, и полтора часа до самолёта в Мексику прошли вполне комфортно.

В Мехико мы простились с Ольгой, она сразу пересела на самолёт в Лос-Анджелос, а мне предстояло улететь следующим утром, потому, что я что-то напутала.

Я звонила ему, он, расстраивался, что-то перестраивал, передоговаривался с аэропортом и сообщил, что мне на ночь заказан номер в гостинице.

Увы, испанского я не знала, кое-как изъясняясь по-английски, пыталась вытребовать номер, но мне его не дали. Делали вид, что ничего не понимают.

Познакомилась с каким-то испанцем, он попробовал мне помочь – тщетно. На прощанье мы друг для друга нарисовали на клочке бумаги импровизированные карты городов, в которых каждый из нас проживает, и пригласили друг друга в гости.

Так я и ночевала на стульях в аэропорту. Услужливые мексиканцы предложили сдать чемодан в камеру хранения, дескать, негоже, что он рядом стоит. Сами и отнесли. Утром у чемодана оказалась разорвана молния, и украден фен. Мексиканцы – те же цыгане.

Предстояло найти свой самолёт. Время уже подходило, а я всё бродила по длинному фойе с дверями, к которым снаружи пристраиваются рукава-коридоры, ведущие в самолёты. Показывала каждому швейцару свой билет, они отсылали меня от одного к другому. Потом подвели к входу в один из рукавов и велели ждать на скамеечке. Там сидела женщина, американка, я ей показала свой билет, по её лицу пробежала тревожная тень — оказывается, до моего рейса оставались минуты, а я сидела у чужого рукава. «Они вымогают деньги» – сказала она.

У меня не было ни гроша! Я рванулась к первому попавшемуся швейцару, схватила его за лацканы воротника и начала трясти и орать на весь аэродром самым настоящим русским матом. Он понял! Его лицо приняло кислое выражение, и он повёл меня к моему рукаву, где уже заканчивалась посадка.

Села на своё место и вздохнула с облегчением — на борту Боинга комфортно и спокойно. Американцы — это тебе не мексиканцы, с ними надёжно, как в СССР. Ко мне подошёл красавец-стюард, и когда узнал, что я русская, даже присел на корточки – такая это была редкость.

Самолёт, летя к Лос-Анджелесу, не поднимался над облаками. Я видела, как внизу проплывают квадратики кварталов, поля, леса, водоёмы…

Посадка. Стюард передал меня с рук на руки красивой беременной американке, которая проводила на эскалатор, поднявший в большой холл.

Там мы и встретились…

 

Калифорния

 

Он хотел выглядеть стопроцентным американцем, гордо вёз меня сам на своём собственном автомобиле, и показывал – смотри, там – то, там – сё.

Я и видела, и не видела. Была ошеломлена. Это я? В Америке? Неужели?

Наверное, и ему было странно видеть меня здесь, рядом с собой.

Мы приехали в Белмонт, маленький городок вблизи Сан-Францисско.

Он снимал квартиру в двухэтажном доме. В холле этого дома зеркальный пол, фонтан со скульптурой, бассейн во дворе. Как хорошо и удобно обустроены его комнаты и весь быт. Какой толстый палас лежит на полу! Но я не удивлялась — была готова, что в Америке всё именно так и должно быть. Красиво, комфортно.

В магазине, огромном, великолепном, чего только не было. Свинина розовыми ломтиками в прозрачной упаковке, сотни сыров, сортов колбасы, рыба на колотом льду. Водки, вина, пиво. Сколько разного мороженого, фруктов и овощей… А у нас пустые прилавки, дефицит…

Он говорит: выбирай. Пожимаю плечами. Тогда он сам складывает в корзину персики, шоколад, австрийское пиво. Брокколи возьмём? Что это? Капуста… Картошка мытая… Тележки можно выкатывать на улицу, никто не следит, и не надо отгонять обратно.

Вечером мы пошли к океану. Грозный, непостижимо огромный, он с шумом лизал берег, оставляя на белом песке клоки пены, водоросли, звёздчатые ракушки.

Он показал рукой на созвездия огней вдали: Сакраменто, а там – Лос-Анджелос… А вон там, во тьме, на невидимом противоположном берегу за тысячи километров – Россия.

Помню двухэтажный дом на берегу – он был полуосвещён и просматривался насквозь: лестница, огромная деревянная коряга, увитая плющом, богатая мебель. Как в сказке.

Днём, когда он был на работе, я гуляла по Белмонту. Ходила мимо уютных одно- и двухэтажных частных домов, мимо седых пальм и берёз. Мимо слив, с которых падали на землю спелые ягоды и разбивались, разбрызгиваясь соком. Во дворах тихонько, нагоняя дремоту звенел тонкими трубочками китайских колокольчиков, ветер. Это было похоже на детство, на старую деревенскую Истру.

Изредка проезжали машины, останавливались – подвезти? Людям казалось странным, что я иду по обочине пешком — тротуаров нет.

Однажды видела, как пылесосят выступы домов и асфальт.

В Калифорнии всегда лето, всегда + 30, и ветер с океана. Можно ходить в футболке – не холодно, можно в ветровке – не жарко.

Иногда я заходила в огромный магазин, где продавалось всё. Разглядывала товары в витринах, а продавцы с любопытством разглядывали меня, спрашивали – чего бы мне хотелось. Отвечала, что не говорю по-английски, они заинтересовывались и почему-то предполагали, что я француженка. Когда я говорила, что русская, переспрашивали и не понимали. Может, они вообще не знали, что такое «рашн»? Или не верили своим ушам…

Мне нравилось, что обращают внимание мужчины, это придавало уверенности. Те лужниковские осколки, увы, не склеивались, но впереди была целая жизнь.

Пока его не было дома, я валялась на балконе, загорала и читала. От нечего делать, прочла, наконец, «Войну и мир», пропуская батальные сцены. Здесь впервые открыла Библию — он подарил мне карманный экземпляр.

Пыталась готовить суп из ломтиков той нежнейшей, без единой жиринки, свинины, и только переводила мясо и портила отличные кастрюли и сковороды – здесь суп не едят, а обжарить свинину на тефалевой сковороде без масла (как он сказал) у меня не получалось.

Как-то он возил меня гулять в лес, где растут «редвуды» — большие хвойные деревья с розовой древесиной. Мы лазали по горам с сухой травой, бродили по этому лесу-парку, смотрели вдаль на океан. Сорвала травину, обвешанную семенами-сердечками (у нас она называется «кукушкины слёзки») — здесь эти сердечки были крупнее раза в три.

Красиво в Калифорнии, как в Крыму, только ухоженней и, как будто, масштабней. Множество разнообразных растений, цветущих кустарников, цветов. Вечером выходишь в чудную пахучую тёплую ночь, в тишину, под звёзды и голова кружится от мысли, что где-то там далеко, на краю света твоя родина, а ты здесь, на другой стороне планеты. А там ждут. Слышно, как ждут…

Мы ездили по калифорнийской трассе, что называлась «фри-вей» — свободный путь. Это — шестиполосная широкая дорога, по которой встречные авто пролетают короткими «пшиками», броском навстречу, смазанным пятном, не успевая оформиться в предмет, как призраки. Трасса летела вдоль бесконечных кукурузных полей, конеферм и пахла не выхлопом, а природой.

По узкой белой дороге катались вдоль берега океана у подножия гор, поросших хвойными рощами.

В Санта-Крус (Святой крест) бродили по берегу, наблюдая, как народ носится по волнам с помощью виндсёрфинга, под разноцветными парусами, запускает бумажных змеев, сидит и лежит в ветровках на берегу, катается на огромных американских горках… Много мексиканцев. Много удивительных пар с детьми – он европеец, она – азиатка.

В Пало-Алто (Старое Дерево), где студенческий городок и эвкалиптовая роща жили его родители. Мы подружились с его мамой. Она говорила, что живёт здесь, как на курорте. И уговаривала меня: «Деточка, не хотите жить с ним, оставайтесь у нас, только не уезжайте обратно…» Мы потом какое-то время с ней переписывались.

 

Сан-Францисско

 

Город–сказка на берегу океана, с парками и пряничными домиками викторианской эпохи и вместе с тем это — большой город с грандиозными небоскрёбами.

Заходили там в какую-то церковь, удивительной архитектуры и неизвестной конфессии. Внутри светло, от витражей на стенах и на полу лежат разноцветные блики, всё убрано свежими цветами.

Впервые в жизни видела бомжей – людей без адреса, не работающих, лежащих на газонах. В России их тогда не было.

И впервые на улице Святого Марка увидела гомосексуалистов — на этой улице находятся их клубы и рестораны. Весёлые, беззаботные, они гуляли парами, за ручку и обнявшись; целовались, проезжали в открытых машинах, махали мне руками и посылали воздушные поцелуи. Такие красивые, стройные. С сожалением думала: зачем?

В Чайна-таун (китайском квартале) купили сувенир – палочки и мисочку для риса.

Гуляли в изящном японском парке среди композиций из коряг и камней, среди фонтанов и ручьёв, мхов, травы, невиданных кустов.

Обедали в китайском ресторане – ели печёную курицу в сладком лимонном сиропе. Странное ощущение – мясо с вареньем. Я посолила. И поперчила. Съедобно.

Проходили мимо викторианских домиков, вплотную прижавшихся друг к другу. На некоторых висели таблички – sale, и странным казалось, что не только эти дома, но земля вокруг них продаётся, имеет цену.

Мимо проезжал трамвай – вагончик, облепленный народом. Местный раритет.

Пересекали по мосту Халф-Мун-Бей — залив Полумесяца, и он рассказывал, как однажды этот огромный, несусветный, на металлических опорах мост рухнул в воду со всеми автомобилями во время землетрясения…

 

…В Белмонте ездили в колледж — если я останусь, надо же чем-то заняться. Обучиться языку и компьютеру в течение года стоило 5 долларов, по окончании гарантировано трудоустройство (а коллеги на работе, когда уезжала, пугали, что стану проституткой, больше, дескать, никуда не возьмут).

Его мама повторяла, чтоб я не уезжала, потому, что с Россией будет беда (кто уехал, знали об этом, – не зря же уезжали). Я и сама чувствовала и понимала, что дома происходит что-то тяжкое. Но, возможно, это, хоть и неосознанно, заставляло меня еще больше стремиться домой. Не к близким людям, не к природе, не к среде и культуре в отдельности, а к чему-то в целом невыразимо родному, больному, живому и трепетному. Теперь мне понятно, на что это похоже – на любовь и жалость к ребёнку, к старым родителям, а тогда просто было нужно домой.

Он говорил о преимуществах здешней жизни, стараясь убедить, что в Калифорнии хорошо, гораздо лучше, чем в России.

«Да, — думала я — хорошо, очень хорошо, как в раю. Красива природа, документы оформляются быстро, комфортный быт, есть работа, и люди — как люди. Ты нашёл здесь свой причал и приют. А я ещё нет. С тобой надёжно, ты меня жалеешь и бережёшь. Но мне нужно домой. В Россию…» В ад, как и предсказывали (20 лет прошло с тех пор, и теперь можно это подтвердить).

В аэропорту он стоял, понурив голову. Прощались навсегда.

 

 

 

 

Comments are closed.